Френдзона - Анна Белинская

Я морщусь от обилия шершавых гортанных звуков.

С некоторых пор иврит стал меня раздражать, но я надеюсь, что со временем это пройдет, ведь соседствовать с ним мне придется сотню лет. Возвращаться в Россию я не планирую, по крайней мере, в ближайшее тысячелетие.

Заметив меня, девушки замолкают и заинтересованно проходятся по мне взглядами, ощущаемыми, как досадный зуд кожи.

– Шалом алейхем, – не смотря конкретно ни на кого, приветствую всех.

– Алехем шалом! – нараспев тянут девушки.

Подхожу к столу Натана, опускаю на него портфель и достаю ключ от шкафчика, в котором висит мой халат с именным бейджем.

В хадер роф'им (1) тишина, которую я связываю с интересом трио к моей скучной персоне. Полагаю, они будущие операционные медсестры, и сегодня у них, как и у меня, первый день стажировки. Я не в курсе, есть ли в стажерах у Натана кто-нибудь из парней. Я не узнавал. Мне все равно.

Я все делаю на автомате, не анализируя своих действий. За девять дней мои руки привыкли к определенному порядку действий, я хожу сюда с самого первого дня, как только с ощущением стойкого дежа вю сошел с трапа самолета.

Дожидаться практического старта, сидя в квартире, я не мог. Меня сдавливали тонкие стены между соседними квартирами, из которых со всех сторон доносились раздражающие звуки еврейской речи.

Вместе с Натаном и дедом я стал приходить в клинику, потому что здесь царит благодатная тишина и я могу отвлечься от мыслей, которые сжирают меня, как падальщики, выдергивая жилы вместе с кожей и венами, но сегодня с началом стажировки я не уверен, что буду чувствовать себя здесь чуть лучше, чем у себя в одинокой квартире.

Надеваю халат и сажусь в кресло Натана, пробуждая экран спящего ноутбука.

Перешептывания девчонок становятся громче.

– Я Мирьям!

– Я Рахель!

– Ясмин, – трещат девушки поочередно.

Открываю Медеск (2), отыскиваю электронную карту пациента, с которым работал вчера. Не поднимая головы, произношу:

– Степан, – жестко на русском.

Мой голос звучит так, чтобы было понятно раз и навсегда: приятельствовать я не намерен.

Девушки, решившие получить профессию медсестры, не дуры. В Израиле медсестра – самостоятельная специальность, и ответственности у нее больше, чем в России. Ее мнение в выборе лечения пациента имеет такую же силу, как мнение лечащего врача, поэтому девчонки правильно распознают мой посыл и больше не пробуют со мной подружиться.

Их голоса становятся еле слышными, и это именно то, что мне нужно.

Размяв шею, бегаю пальцами по клавиатуре, оставляя за гранью сознания внешний мир, чтобы сконцентрироваться на рабочем процессе, к которому у меня больше нет интереса. Ни профессионального, ни человеческого – никакого! Я каждый день прихожу сюда не для того, чтобы получить опыт и практику, а чтобы отсидеться. Я берусь за все, что мне дают, и за все, что не доверяют. Таким образом я забиваю проплешины в днях, чтобы на свободное время у меня не оставалось ни минуты.

Мне нельзя оставаться в себе. Уходить в себя мне не стоит тоже, адские мысли с особым изощрением и удовольствием насилуют мою голову. Особенно ночами, когда мне некуда деваться.

Эти мысли проникают в поверхностные, беспокойные сны, становясь ночными кошмарами, после которых каждым гребаным наступившим утром я просыпаюсь в поту и агонии. После них я ожидаемо срываюсь в туалет и блюю до тех пор, пока в животе не начинает давить пустотой.

Каждый раз мне кажется, что в этот я выблевал всё омерзение к себе и ненависть к ней. Но наступает ночь, и кошмары, в которых я жестоко её насилую, а она плачет и умоляет меня остановиться, никуда не пропадают. Наоборот, они становятся ярче, страшнее и изощреннее.

А потом я просыпаюсь – в обнимку с тошнотой и новой порцией желчи.

Я ненавижу тебя, Филатова! Ненавижу, слышишь?!Ненавижу за то, что чувствую себя преступником, насильником и гребаным извращенцем! Ненавижу за твое хладнокровие, равнодушие и твою ложь!

Убираю руки под стол и, откинувшись на спинку дедовского кресла, смотрю на свои кисти.

Началось! Сука, тремор! Основной симптом, возникающий тогда, когда я думаю о ней.

Сжимаю и разжимаю кулак, стараясь расслабить запястье, но ни хера не происходит. Дрожь, наоборот, усиливается.

Резко поднимаю голову на характерный звук распахивания двери, и в хадер роф'им входит Натан. Интуитивно прячу руки в карман халата, чтобы дед не заметил.

Первым он находит меня и широко улыбается. Он – единственный, кто так дружелюбно реагирует на дерьмо, надетое на моем лице.

Мой дед Давид уже несколько раз пытался выпытать причину моего поганого настроения, а Натана, кажется, все устраивает. Ну и отлично.

Он здоровается со всеми и оглашает график предстоящей на сегодня работы.

Не уверен, что запомню, но я стараюсь слушать внимательно. Мне это нужно, чтобы вытеснить гребаные токсичные мысли в моей башке.

Накидав нам задач, Натан забирает меня с собой на приемы, чему я несказанно рад.

До обеда работа проходит в штатном бесперебойном режиме, и ближе к полудню я ловлю себя на том, что невольно втягиваюсь в рабочий процесс так, что забываю сходить отлить.

Последнюю в утренней смене пациентку Натан оставляет на меня. У женщины планируется липофилинг груди, и мне приходится напрячься: подобная операция складывается из двух этапов, один из которых связан с поиском правильной «жировой ловушки», откуда мы будем брать жир для пересадки.

Этот поиск на теле пациентки вызывает во мне отвращение. Любое прикосновение к женскому телу стало вызывать у меня омерзение и приступ изжоги.

Стоит признать, но пациенты внезапно обрели пол. У меня ранняя профдеформация?

Я смотрю на стоящую передо мной молодую женщину и чувствую прилив негатива.

Она томно улыбается, выпячивая вперед и без того сделанные огромные губы. Хочет нравиться. Делает себя лучше. Исправляет свою внешность, когда следовало бы корректировать мозг.

Женщины, вы так отчаянно хотите нам нравиться, не подозревая, что нам плевать на оттенок лака на ваших ногтях, на наращенные ресницы и накачанные задницы!

Сердцу плевать. Оно выбирает не по размеру вашего бюста, оно выбирает по какому-то своему чертову принципу. Я бы с радостью выдернул свой мотор со всеми артериями, чтобы проросшая в нем с корнями проказа не отравляла мне жизнь.

Мои пальцы снова дрожат.

Несмелый короткий стук в дверь обращает на себя наше с пациенткой внимание, и мы одновременно поворачиваем головы на звук.

Дверь тихонько открывается, и в небольшом проеме появляется…

Ты?