Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

всего, потому что именно его меньше всего хотелось ранить, но я уже не могла выбирать слова мягче. Гор стоял неподвижно, слушая с тем спокойствием, которое одновременно бесило и удерживало меня от окончательного срыва. Даже Гоша, свернувшийся чуть в стороне, подозрительно притих, словно впервые за все время догадался, что сейчас лучше не шипеть без разрешения.

— Потому что меня уже тошнит, — продолжила я, чувствуя, как усталость, злость и пережитый страх складывались во что-то взрывоопасное, — от вашей общей привычки все решать за меня, скрывать от меня важное, исчезать в самый нужный момент, бросаться в драку, едва ситуация выходит из-под контроля, а потом смотреть мне в глаза с таким видом, будто я должна быть вам благодарна за весь этот цирк. Очень удобно, правда? Один спасает. Другой защищает. Третий контролирует. Четвертый наблюдает. Пятый пропадает по своим загадочным делам. Шестой уходит искать мое сознание.

Я перевела взгляд на Сашу первым, потому что именно его бешенство еще стояло у меня перед глазами ярче всего:

— Ты, Саша, вместо того чтобы сначала остановиться и подумать, полез драться. Потому что ударить проще, чем разобраться. Проще рвать, ломать и крушить, чем хотя бы на минуту допустить, что не все вокруг можно решить силой. И меня сейчас вообще не интересует, насколько ты испугался за меня. Я тоже испугалась. Вот только я не начала на этом фоне пытаться убивать всех подряд.

Саша дернулся, словно хотел возразить, но мой взгляд не дал ему даже раскрыть рот.

— Ты, Ингвар, сделал ровно то же самое, только, как всегда, с лицом вампира, который считает себя самым разумным существом в радиусе нескольких километров, как минимум. И это, пожалуй, злит меня еще сильнее, потому что от тебя я хотя бы теоретически ожидала холодной головы, а не участия в мужском турнире под названием «кто первый доберется до виноватого». У тебя фингал под глазом, рубашка разорвана, и ты, конечно, даже в таком виде пытаешься сохранить достоинство, но суть не меняется: ты тоже сорвался.

Ингвар медленно вдохнул, потом так же медленно выдохнул, но промолчал, а я уже повернулась к Анубису:

— Ты — вообще отдельный пункт моего раздражения. Потому что валяться в песке с чашкой кофе и комментировать чужую драку, как удавшийся вечерний спектакль — это, конечно, очень в твоем стиле, только я не уверена, что готова восхищаться этим прямо сейчас. Особенно после того, как меня выдернуло из погребальной камеры, где мне показали такое, что я до сих пор чувствую на коже холод того места.

Анубис слегка наклонил голову, будто собирался вставить что-нибудь особенно ехидное, но я не дала:

— Нет! Молчи! Сегодня твои реплики меня не развлекают.

Потом я перевела взгляд на Гошу, и мой фамильяр мгновенно сделал вид, будто он вообще не имел к происходящему никакого отношения, что, разумеется, только добавило мне желания пройтись и по нему тоже.

— И ты, Гоша, не вздумай прятать морду. Ты — мой фамильяр. Мой помощник. Ты любишь рассказывать, какой ты огромный, древний, страшный, сильный и вообще незаменимый, а по факту, когда вокруг меня в очередной раз разваливается мир, тебя рядом нет, потому что ты занят с Диком. Прекрасная формулировка. Очень успокаивает женщину, которая только что вернулась из чужого кошмара и обнаружила, что один мужик дерется, второй и третий — тоже дерутся, четвертый пьет кофе, а ее собственный фамильяр где-то отсутствует по личным причинам.

Гоша возмущенно шевельнулся, но встретился со мной взглядом и снова очень разумно передумал что-либо говорить.

— И да, Дикаст, — добавила я, поворачиваясь уже к нему, — не смотри на меня так, будто тебя это не касается, только потому, что у тебя была благородная цель. Я понимаю, зачем ты ушел. Я даже понимаю лучше, чем, возможно, хотела бы, потому что знаю, что ты почувствовал, где искать мое сознание. Но мне от этого не легче. Потому что итог один и тот же: вы все что-то делали, искали, дрались, наблюдали, исчезали, а я пришла в себя уже внутри последствий, не зная, кто рядом, кто ушел, кто в крови, кто в ярости и почему мое тело опять стало точкой, вокруг которой выстроился ваш коллективный хаос.

Дикаст не отвел взгляд. В его лице не дрогнуло почти ничего, но я слишком устала, чтобы смягчать удар:

— Вы все, каждый по-своему, решили, что знаете, как лучше. И ни один не подумал, каково это будет мне: очнуться после такого и увидеть, что один окровавлен, второй едва не проломил кому-то грудную клетку, третий наслаждается зрелищем, другой шляется невесть где, еще один вернулся уже к финалу, а Сергей просто держит меня на руках и молчит, будто мое согласие, мое мнение и мои чувства — это что-то второстепенное, о чем каждому из вас можно вспомнить потом, если останется время.

Я сама слышала, как с каждым словом мой голос становился тише. Не мягче. Именно тише, а потому опаснее. Ночь вокруг уже почти успокоилась. Песок перестал метаться. Воздух больше не дрожал от непрерывных ударов дерущихся. На этом фоне собственная усталость навалилась на меня с новой силой, и я вдруг очень ясно почувствовала, как мало осталось во мне запаса, собственно, сил. Голова все еще тяжело ныла после возвращения. В носу до сих пор стояли запахи погребальной камеры: ртуть, сырой камень, древняя магия, пыль тысячелетий и чужая, такая старая боль, что от нее ломило кости. Я потерла лоб, закрыла глаза на секунду и с трудом выдохнула.

— Мне надоело просыпаться внутри чужих решений, — проговорила я уже почти спокойно. — Очень надоело…

После этого повисла тишина, густая и плотная, как будто даже некрополь решил замереть, чтобы услышать, что будет дальше.

И тогда заговорил Гор.

Не резко. Не в ответ на обвинение. Не с попыткой оправдаться.

— Давай сначала я отнесу тебя домой, — произнес он совершенно спокойно, и эта спокойная, тяжелая уверенность в его голосе неожиданно оказалась сильнее любой вспышки ярости. — Ты помоешься, поешь, придешь в себя, а потом расскажешь нам все, что посчитаешь нужным. Пока ты будешь в ванной, Саша разомнет тебе плечи и спину, чтобы снять напряжение, а мы накроем на стол все, что ты любишь.

Я даже не сразу поняла, что именно меня так выбило из равновесия в этих его словах. Наверное, то, что Гор не стал спорить. Не стал отбиваться от моих нападок. Не