Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

— Держи, — сказала Мира. — И не давай ему падать.

— Я портниха, а не нянька.

— Сегодня все расширяют ремесло.

Тисса взяла мальчика бережно.

— Если вырвет на рукав, выберу другой.

Шай моргнул.

— Что?

— Живи пока. Потом объясню.

Вторая дверь оставалась закрытой.

Там никто не стучал.

Элина подошла к ней.

— Кто там?

Ответа не было.

— Слышишь меня?

Тишина.

Артарион встал рядом.

— Печать сильнее.

— Почему?

— Она не просто держит. Она скрывает.

Ренн присел и провёл пальцами над белым кругом.

— Здесь нет имени.

— Как это?

— В первой печати имя было запрещено. Здесь — вырезано.

Элина почувствовала, как холод прошёл по спине.

— Вырезано из чего?

— Из судебной записи, — сказал Артарион. — Так делают с теми, чьё существование хотят не наказать, а уничтожить полностью.

Мира резко повернулась.

— В нижнем суде такого не должно быть.

— Многого не должно быть, — ответил Ренн.

Из глубины коридора донёсся гул.

Не эхо имён.

Шаги.

Много.

И металлический звон.

— Второй отряд, — сказал Ренн. — Быстро.

Элина опустилась на колени перед второй печатью.

Белый круг был чище первого. Нет трещин, нет краёв, за которые можно ухватиться. В самой середине раскрытой книги была пустая строка. Не пустая как место для имени. Пустая как рана после удалённого слова.

— Я не могу назвать того, чьё имя вырезали, — сказала она.

Артарион посмотрел в сторону поворота.

— Тогда не называй.

— Что?

— Ты сама сказала: Пепельная память держится не только на мёртвых следах, а на живых именах. Но если имени нет, ищи не слово. Ищи след того, что осталось вокруг.

Элина посмотрела на дверь.

— Вокруг чего?

— Вокруг отсутствия.

Мира раздражённо прошептала:

— Как же я не люблю, когда он звучит умно и опасно одновременно.

Элина положила обе руки по краям печати.

Не на белую книгу. Рядом.

Камень был холодным. Под ним не было имени. Никакого отклика, никакого следа букв. Только пустота, тщательно выскобленная из записи.

Она закрыла глаза.

Не слушала стены.

Не пыталась заставить камень говорить.

Она искала края.

Когда из ткани вырезают кусок, остаётся форма отсутствия. Когда из дерева вынимают сучок, вокруг меняется рисунок волокон. Когда человека удаляют из книги, строки вокруг всё равно помнят, что когда-то обходили его имя.

Элина почувствовала не имя.

Место, где оно было.

Тяжёлое. Женское? Нет. Старое? Не понять. Рядом — запах лекарственного спирта, холодного железа, мокрой шерсти. Ещё — ощущение кольца на пальце, снятого силой. Не брачного. Печатного. Человек внутри был кем-то, кто имел право подписывать документы. Потом это право вырезали вместе с именем.

Элина открыла глаза.

— Здесь не ребёнок.

— Кто? — спросил Ренн.

— Свидетель.

Артарион резко повернулся к ней.

— Какой свидетель?

— Тот, кому не дали попасть на суд.

Белая печать стала холоднее. Значит, верно.

Из-за поворота показались первые стражники. Ренн сразу встретил их ударом. Мечи столкнулись, по коридору пошёл звон. Тисса увела Шая и остальных за спины пепельных воинов. Финн, появившийся неизвестно откуда, метнул нож в лампу над головами стражников. Бесцветное пламя погасло, и часть коридора ушла в полутьму.

— Я случайно! — крикнул он.

— Удачно случайно! — отозвался Ренн.

Артарион шагнул к бою.

Элина схватила его за рукав.

— Нет.

— Они прорвутся.

— Тогда стойте рядом и не тратьте силу, пока можно не тратить.

Он посмотрел на её руку на своём рукаве.

— Это приказ?

— Да.

— Ты быстро учишься плохому.

— У хороших учителей.

Он остался.

Элина снова прижала ладони к печати.

— Ты внутри, — сказала она двери. — Я не знаю твоего имени. Его вырезали. Но ты был свидетелем. Тебя убрали не потому, что ты пустое место. А потому что ты видел то, что им мешало.

Тишина.

— Если ты можешь стукнуть — стукни.

Ничего.

Ренн отступил на шаг. Один из стражников упал. Второй ударил низко, Финн едва успел отскочить, ругаясь так, что Мира бы оценила, если бы не была занята перевязкой человека на ходу.

Элина наклонилась ближе к двери.

— Не имя. Знак. Любой.

Внутри долго не было звука.

Потом.

Скрежет.

Очень тихий.

Будто ноготь провели по камню.

Раз.

Пауза.

Ещё раз.

Потом три быстрых.

Ренн, не оборачиваясь, сказал:

— Это не стук.

Артарион резко выдохнул.

— Судебный счёт.

— Что?

— Старые писцы так помечали строки в книге. Один. Один. Три. Номер страницы?

Элина посмотрела на печать.

— Страница сто тринадцать?

Белая книга на полу дрогнула.

Нет.

— Один, один, три, — повторила она. — Это не число?

Внутри снова скрежет.

Один.

Два.

Пауза.

Один.

Артарион сказал:

— Глава закона. Двенадцатая, первая статья.

Ренн коротко бросил:

— О чём?

— О праве последнего свидетельского слова перед отречением.

Элина почти засмеялась от жуткой точности.

— Вот кто ты.

Она положила ладонь на пустую строку печати.

Белый холод попытался оттолкнуть её. На этот раз она не произносила имени. Произнесла право.

— Свидетель последнего слова.

Печать треснула.

Не полностью.

— Тебя вырезали, потому что ты мог подтвердить, что у таких, как я, забрали право говорить перед вычёркиванием.

Скрежет изнутри стал громче.

— Свидетель последнего слова, — повторила Элина. — Я признаю твоё право выйти и сказать то, что ты видел.

Артарион опустился рядом и положил руку на камень не поверх её, а рядом.

— Артарион Морвэйн, лорд Пепельной крепости, признаёт свидетельство.

Ренн, отбив удар и шагнув назад к двери, бросил через плечо:

— Ренн, безродный по закону, начальник стражи Пепельной крепости, признаёт свидетельство.

Мира крикнула из глубины коридора:

— Мира, вычеркнутая Вальтами, лекарка, признаёт, и если он сейчас не выйдет, я сама взломаю дверь скальпелем!

Тисса, поддерживая Шая, сказала:

— Тисса. Ушла сама. Признаю.

Финн крикнул:

— Финн! Иногда возвращаю украденное! Признаю!

— Идиот! — рявкнула Мира.

— Но признаю!

Печать дрогнула сильнее.

Из коридора, от освобождённых, посыпались голоса:

— Ро признаёт.

— Мирос признаёт.

— Тавия признаёт.

— Сей признаёт.

— Вена признаёт.

Голоса шли один за другим. Не стройно, не торжественно, без красоты церемонии. Кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то едва произносил слова. Но каждый голос был живым.

Элина наклонилась к печати.

— Элина. Без дома. Принята без рода. Признаёт свидетельство.

Белая книга на полу раскололась пополам.

Дверь открылась.

Внутри сидел старик.

Очень старый — или просто изломанный так, что возраст перестал считаться. На нём была грязно-серая рубаха, на плечах — одеяло, у ног — осколок камня, которым он, видимо, царапал сигналы по двери. На правой руке не хватало двух пальцев. На левой, у основания безымянного, остался светлый след от давно снятого печатного кольца.

Он поднял глаза.

— Запись, — прошептал он.

Элина вошла в камеру.

— Что?

— Запись... не уничтожили. Сто тринадцатая связка. Нижний архив. Я спрятал копию.

Артарион шагнул ближе.

— Копию чего?

Старик посмотрел на него