Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

было блюдо, накрытое круглой металлической крышкой, которое она поставила передо мной. Стыдно сказать, но мысль о бигмаке вдруг поглотила меня так, словно важнее этого не было ничего ни в жизни, ни после нее. Позабыв о Вельзевуле, я поднял крышку. На пустом блюде лежал ключ с головкой в виде короны и какая-то бумага. Договор на продажу моей души.

Я поднял глаза и увидел напротив пустой стул, недопитый бокал коньяка на столе и удаляющуюся фигуру всадника на мухе размером с хорошего коня за панорамным окном.

Получить старый добрый бигмак невозможно теперь даже в Аду… Я взял с блюда договор. Он был порван и распался в моих руках на части. Ресторан с камином, куклами, сидящими на каминной полке, и панорамным окном с видом на плывущий внизу город демонов подернулся рябью, словно водная гладь. Картинка стала меркнуть, голова закружилась, и я лишился чувств.

Я очнулся в больничной палате, в которой в три ряда стояли железные кровати. Я посмотрел на свои руки – моя теневая оболочка порядком посветлела, когда я попал на последний этаж. Взгляд уперся в большое распахнутое окно. За окном раскинулась детская площадка, самая обычная земная площадка – шедевр компьютерной графики от Вельзевула – с горкой и песочницей. Я наверняка видел такие сотни раз при жизни. На площадке играли дети, за которыми присматривали их матери. Вели за ручку, учили ходить, бросали мяч, бежали со всех ног, стоило оступиться их малышу, самому драгоценному на свете.

В палате на железных кроватях лежали дети, совсем маленькие, не старше семи лет. У каждого были светлые волосы, светящиеся, невероятного оттенка, отливавшие золотом, но удивительным казалось даже не это. Дети спали или ворочались с боку на бок на кровати, не размыкая глаз, словно в измененном состоянии, под воздействием медикаментов, раскачивались, одна рука вытянута вперед – имитируя положение на руках у матери. Это была палата детдома. Откуда они узнали, как мать укачивает свое дитя? Дети, которых никогда не брали на руки. Увидели из большого окна, которое выходило на детскую площадку? Или это знает каждый ребенок, даже тот, который никогда не знал своей матери?

На окно опустилась тень, словно солнце скрылось за тучей. На подоконник запрыгнула большая птица с женским лицом, обнаженными грудями между перьями и длинными наманикюренными ногтями. Гарпия.

Я свернулся клубком, на этой детской кроватке мне хватало места. Из глаз текли слезы, я вспоминал Белую птицу.

Гарпия ударилась оземь и обернулась темноволосой женщиной в белом медицинском халате. Той самой, с третьего этажа, пожирательницей юных девушек, которую я выпустил, чтобы завладеть ключом. Гарпия изогнула красивую бровь, окинула палату затуманенным взглядом и вышла за дверь. Впрочем, она очень скоро вернулась, толкая перед собой тележку с батареей бутылочек со смесью для кормления. Вскоре из-за двери показалась и вторая медсестра, как две капли воды похожая на первую, так что стало не понятно, которая из них была пленницей на третьем, а какая растерзала на части мою Белую птицу.

Гарпия шла мимо железных кроватей и мурлыкала себе под нос:

La torre tiene un balcon

El balcon tiene una dama

La dama – una blanca flor[4].

Испанская песенка, в которой я понимал каждое слово.

При появлении тележки с бутылочками дети заволновались, стали раскачиваться из стороны в сторону еще сильнее. Гарпия раздавала детям бутылочки, и они жадно сосали молочную смесь. Одна девочка, лет двух, схватила гарпию за руку:

– Ты моя мама?

Гарпия выдернула руку.

– Я не твоя мама. Твоя мама умерла.

Девочка захныкала, и тогда гарпия размахнулась и дала ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы били таких маленьких детей. Двухлетние люди драгоценны априори. Даже если у них нет таких прекрасных золотых волос, как у этой девочки. Если бы такую маленькую девочку ударили наотмашь, допустим, в детском саду, воспитателя бы выгнали с работы. Родители подали бы в суд, и воспитателя посадили бы в тюрьму. Об этом бы написали во всех газетах и сняли бы телевизионное шоу. А вокруг этой золотоволосой девочки не подняли шумихи. Она никому не была нужна, хоть и была драгоценна априори. А с никому не нужным ребенком может произойти все что угодно.

Это был этаж никому не нужных детей.

Я подумал, что гарпия поднимет скандал, если обнаружит в детской кроватке взрослого мужика, но она мазнула по мне невидящим взглядом и сунула бутылочку со смесью, как другим младенцам. Халатность медицинского персонала этого сиротского заведения сыграла мне на руку.

Я с ненавистью проводил ее взглядом. Гарпия застыла возле стеклянной двери, поправляя волосы, и пытаясь поймать свое отражение.

– Полкрыла отдала бы за зеркало, – пробормотала она и вышла за дверь.

В замке повернулся ключ. Быть может, тот самый, который нужен мне? Как достать его без кристалла? В задумчивости я посмотрел на детскую бутылочку в своей руке. В голове возникла картина: я лежу в колыбели, которую качает добрая женская рука, рука моей матери. Она дает мне бутылочку, соска касается моих губ – божественное видение. Грудь обожгла жажда. Я потянулся к бутылке со смесью.

– Не пей!

Я очнулся, словно от сна. На соседней кроватке, сложив ноги по-турецки, сидел мальчик в длинной белой рубахе. Он выглядел старше и на фоне других детей казался переростком. В золотых волосах я заметил маленькую корону.

– В этой молочной смеси есть секрет, – он говорил смешным голосом, слишком высоким для такого взрослого мальчика, как будто аудиозапись в смартфоне поставили на рапид. – С каждым глотком ты становишься все меньше, пока не превратишься в младенца.

Мальчик показал свою бутылочку и спрятал под кровать. Я свесился вниз и увидел под панцирной сеткой целую батарею таких бутылочек.

– Как ты узнал об этом? – поразился я.

– Увидел во сне. Сны прекрасны, намного лучше реальности. Младенцам можно спать. Бонус последнего этажа.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Артур.

Я с тоской смотрел на бутылочку с соской. Мне хотелось выпить.

– Нельзя, – прошептал Артур. – Как только твой рост достигнет пятидесяти сантиметров, – это рост среднестатистического младенца – тебя сожгут в печи.

Словно в подтверждение его слов, дверь приоткрылась, и в палату, покачивая бедрами, вошла черноволосая гарпия с журналом подмышкой. Полюбовавшись на себя в стеклянную дверь, она извлекла из кармана халата рулетку. Гарпия измеряла рост детей и делала пометку в журнале.

– Я слишком большой для младенца, – забеспокоился я. – Что, если гарпия это поймет?

– С гарпиями – как со страусами, –