Мой Рим - Верона Виера

Банкетный зал небольшой, на восемь человек, но даже в этом маленьком пространстве я чувствую себя крохотной песчинкой.

Глава 21

Выхода из моего положения, кажется, не существует, но я все-таки надеюсь, что мама будет на моей стороне и просто позвала перемыть Никите кости. Хотя я до сих пор считаю, что здесь неподходящее место. Возможно, алкоголь имеет какое-то влияние на восприятие реальности.

Поэтому начинаю с нападения:

– Мама, он все придумал!

– Разве возможно такое придумать? Я вас так воспитывала? Одна беременная, другая меняет парней как перчатки. Вы совсем с ума посходили?

– Мам, я никого не меняю! Никита меня преследует. Он – маньяк! Прохода не дает и ничего не понимает! У него проблемы с головой, разве не видишь?

– «Сучка не захочет, кобель не вскочит» – знаешь такую поговорку?

Мама прожигает меня взглядом, мол, я совсем безнадежна и это ничем не исправить.

– Мам, да я Ромку люблю, давно и бесповоротно! Мне вообще никто не нужен! – уже не могу воспринимать ее слова и взгляды спокойно, повышаю голос. – Карина беременна от Никиты, а не я! А ты веришь ему, а не мне! Но у меня никого никогда не было! Я клянусь!

– Я буду разводиться с отцом, – внезапно заявляет мама, будто до этого я говорила сама с собой.

Просто вечер сюрпризов!

Это неожиданно, но вспоминая папин флирт, я маму понимаю. И, возможно, это лучший выход для них, чем вечные скандалы.

– Хорошо, – говорю так спокойно, насколько могу.

– Хорошо?

Мой ответ ее серьезно удивляет, мама будто теряется в пространстве. Наверное, я должна была ответить как-то иначе?

Рассеянным взглядом она скользит по моему лицу:

– Просто хорошо? Тебе абсолютно безразлично почему?

Устав стоять, мама выдвигает стул из-за стола. Она садится на край, опускает локоть на стол и, подперев ладонью голову, пальцем указывает на место рядом:

– Сядь.

Послушно сажусь, ожидая, что разговор будет долгим.

– Конечно, не все равно, мам! – оправдываюсь, потому что это правда, но разрываться на части я больше не хочу.

– Мам… мама, мам… – ее глаза внезапно застилают слезы, а голос пронзает усталость и горечь. – А я не могу так больше!

Мама словно копила их всю жизнь, а теперь они вырвались наружу. Только не понимаю, в какой именно момент я вдруг стала для нее плохая.

– Я стараюсь, Верон, правда… но не могу!

Стерев с щек слезы, мама глубоко вздыхает, изображает улыбку и смотрит с жалостью в глазах. Разве не я должна ее жалеть?

Но мама продолжает:

– Я не могу заставить себя любить тебя так же, как Карину. Не получается. Прости!

А я не могу больше не плакать:

– Мам, все, что Никита сказал, – это неправда!

Не понимаю, как еще ей объяснить, что я – не такая. Что меня можно любить.

– Я про твоего отца, – мама прерывает мои дальнейшие попытки оправдаться. – Когда он смотрит на других баб, я не могу. Я сразу вспоминаю тебя. Тебя!

Теперь в ее взгляде сверкает капелька презрения. Видно, что она все еще не может решиться на важный разговор, а то, что было до – совсем не важно. Но я догадываюсь, о чем он будет – о том самом прошлом, которое нельзя простить. И, видимо, не только отцу, но и мне тоже.

Ищу в себе мужество принять правду спокойно. Уверена, маме тяжелее.

– Я из детского дома, да? – помогаю вопросом.

Наверное, если бы она курила, то сейчас бы выкуривала сигарету одну за другой, и я вместе с ней. Так страшно мне никогда еще не было.

– Нет, – мама мотает головой и протяжно выдыхает, собирается с мыслями. – Когда я была беременна Кариной, твой отец загулял. Все мужики так делают. Но тихо. А твой отец… – она замолчала. – Твой отец загулял с моей лучшей подругой, – мама усмехается куда-то в пустоту и переводит взгляд на меня. – Я ничего не знала. Просто лучшая подруга внезапно перестала общаться со мной.

Мама стирает с щек змейки слез и, шмыгнув носом, продолжает. А я внимательно слушаю. Наверное, именно так себя чувствуют психологи – отстраненно впитывают чужую боль.

– Я подумала, что со мной просто стало неинтересно. Кто захочет обсуждать круговорот пеленок и прочие моменты материнской жизни?

Мама тяжело выдыхает, ищет поддержку где-то в потолке:

– Боже, я думала, это просто… говорить правду, – она снова смотрит на меня. – А потом он приводит тебя и говорит, что ты его дочь, от нее. А я смотрю на тебя – копия Танька! Глаза только твоего отца, – она улыбается, но с грустью. – Карине было уже три года, тебе два.

– А?.. – мне сложно кого-то другого назвать мамой.

– Сгорела, – мама подтверждает свои слова короткими кивками. – Заживо… вместе с родителями. Тебя успели вытащить. Возможно, они тогда что-то отмечали… крепко спали.

– Это ужасно… – я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но кроме детских ночных кошмаров с огнем, ничего не приходит в голову.

– Да… ужасная смерть, – видно, что мама уже хочет прекратить разговор, чтобы не слышать моих вопросов. – Мы решили тебя оставить себе. Семья все-таки лучше, чем детский дом. Я старалась, Верон, правда! Но чем ты старше, тем труднее. Ты можешь называть меня мама, но не требуй от меня большего! Прошу! Я всегда выберу Карину.

Глядя в глаза, она опускает ладонь на мое колено и, похлопав пару раз, ищет в моем лице понимание. Наверное, я должна сейчас вовсю рыдать и ненавидеть ее за правду, но не могу. А может, просто устала.

Или это обычный шок, и осознание придет немного позже.

Я смотрю на нее так же, как и раньше. Для меня ничего не изменилось.

Она – моя мама, и я ее все так же сильно люблю.

В наш немой разговор врывается Карина. Заполошная, она распахивает дверь:

– Нашла вас. Они сейчас друг друга убьют! И отца тоже. – Карина влетает в банкетный зал и хватает маму за руку. – Верона, угомони своего Ромку! Он совсем с катушек слетел!

– Ты только туда не лезь! – опомнившись, мама обращается к Карине и срывается с места, а я продолжаю смотреть в пустоту.

Завтра она протрезвеет и, вероятно, пожалеет о том, что рассказала. Или наоборот. И как мне там жить после этого? Может, собрать вещи и уехать к папиной ба?

* * *

Я словно тормоз или медленный газ, неторопливо захожу в банкетный зал. Похоже, сегодня все решили размять кулаки.

Летают люди, пуговицы, брызги крови.

Типичная