Брат подруги. Назови меня своей - Мария Абдулова

другого варианта, разворачиваюсь и иду куда шла. Прикидываю расстояние от этой дороги до основной, где поток машин гораздо больше и можно поймать попутку или хотя бы попросить кого-нибудь вызвать нам такси, страшно, конечно, но что сейчас ещё остаётся? Не оставаться же теперь в лесу. Правда, расстояние выходит приличным, особенно в босоножках, ночью да по этим колдобинам, так и упасть недол…

Не успеваю додумать до конца, как оступаюсь, попадая ногой в яму, больно запинаюсь и лечу вперёд, прямо на острый гравий, разбивая колени, локти и ладони в кровь. От резкой, сильной боли, кажется, искры сыпятся из глаз вместе со слезами и сбивается дыхание. Даже пискнуть или простонать не могу… Хватаю воздух, как рыба, выброшенная на берег, и пытаюсь её переждать, чтобы подняться, но она не заканчивается. Пульсирует в ранах, ломит ушибленные места, горит обидой на весь мир внутри и хочется, как утром, во время разговора с мамой, сжаться в комочек и от души себя пожалеть, но это сейчас так не к месту и не вовремя, что мне становится ещё горше. Вставать ведь надо… Идти вперёд. А как идти, когда что снаружи, что внутри, одна боль?

- А ты, правда, им позвонила? - слышу над головой, будто ничего не произошло, спокойный голос Аланы, которая даже сейчас умудряется думать только о себе. - Братьям? Кому именно? Тамерлану или Аслану? А в полицию? Нам долго их ждать?

Будто её услышав, из лесной чащи, с просёлочной дороги, до которой мы не дошли буквально считанные метры, появляются несколько чёрных иномарок, останавливаются с визгом рядом с нами и из них высыпаются люди в костюмах. Мгновенно подлетают к Алане, называя её по имени-отчеству, а за ними следом, конечно же, он.

Тамерлан.

В одной рубашке и брюках. Внешне, как обычно, спокойный, сдержанный, эталон самообладания и контроля, но по едва заметной резкости в движениях читаю насколько сильно он встревожен, а по убийственно давящей энергетике зол.

Наверное, сейчас он может убить голыми руками. Стереть в пыль, в ничто кого угодно и что угодно, наплевав на всё.

Последнее подтверждается моим сердцем, которое даже не разбивается, а сразу обращается в горстку пепла, когда он проходит мимо меня, всё ещё сидящей на земле, не удостоив и взглядом.

- Сестра, - чеканит таким тоном, что по коже холодок пробегает. - Ты в порядке?

Алана, судя по звукам, виснет на нём, как на мне полчаса назад, и кидается в слёзы, протягивая в ответ что-то неразборчивое. А рядом со мной тем временем останавливаются чьи-то ноги и раздаётся участливое:

- Мария Викторовна, вы целы?

Мурат. Единственным человеком, которому на меня сейчас не наплевать, оказался глава охраны Баграева. И этот факт ощущается хуже, чем все сбитые в кровь руки и ноги, вместе взятые. Отвечает разом на все мои вопросы, которые я несколько часов назад хотела задать Тамерлану.

Закусываю нижнюю губу, что не показать всем как же мне больно.

До одури. До дрожи. До желания закричать во всё горло больно.

- Держитесь за меня, - тихо просит Мурат и, осторожно обхватив меня за плечи, поднимает с земли на руки, как пушинку. - Аккуратно… - прижимает к груди и, повернувшись к Баграевым, зовёт: - Тамерлан Заурович? Тут Мария…

- Отвези её, - бросает Тамерлан так, будто говорит о какой-то вещи. - Я останусь с сестрой.

- Понял.

Мурат осторожно садит меня на заднее сидение машины, находит салфетки с аптечкой и, присев на корточки, обрабатывает мои раны, пока я сижу, не в силах пошевелить и пальцем. На коленях и руках живого места нет. От перекиси их щиплет и дёргает неимоверно, а я всё терплю, не издаю ни звука, потому что знаю, что, если хотя бы ойкну, то новых рыданий не миновать. Лишь наблюдаю, как Тамерлан усаживает сестру в машину, после садится сам, так на меня ни разу и не взглянув, и вместе с остальными уезжает.

- Марусь, - оставив весь официоз, зовёт Мурат, когда мы остаётся вдвоём, и я впервые слышу, как меняется голос этого сурового и брутального мужчины. Вместо обычной отстранённости и хладнокровия он звучит мягко, участливо, сочувствующе. - Может, в больницу? Раны не глубокие, но твоё состояние мне не нравится.

Молча отрицательно качаю головой.

- Уверена?

- Домой… - хриплю с трудом. - Пожалуйста.

- Хорошо. Только у меня немного другой приказ, извини.

Понимаю, что он имеет ввиду, только когда машина останавливается в подземном паркинге Баграева, а Мурат также на руках поднимает меня к нему в квартиру и оставляет там со словами:

- Всё будет хорошо, Ласточка. Крылья не сломаны, ещё выше всех взлетишь, вот увидишь.

В какой момент возвращается сам Тамерлан не знаю, так как погружаюсь в пограничное состояние между осознанием происходящего и варки заживо в своих эмоциях. Просто в одну секунду, свернувшись калачиком на неудобном кресле в гостиной, чувствую на себе его тяжёлый, душащий взгляд и невесомое прикосновение к пластырям на ранах.

Вздрагиваю и поднимаю веки, в этот же миг проваливаясь в непроглядную черноту его глаз. Обычно мне в ней комфортно, как дома, но сейчас… Не выдерживаю её давления.

Мне дышать нечем. Мне по-прежнему чудовищно больно. Меня потряхивает от пережитого и так жжёт за рёбрами разочарованием, что двигаться страшно. Вдруг этот пожар вслед за сердцем спалит всё остальное? Мне же жить ещё. Мама говорит, что у меня вся жизнь впереди… А как жить после того, как он… ОН! Прошёл мимо меня там? Ну, как?! И я, наверное, законченная эгоистка, если, понимая, что Алана его любимая, единственная младшая сестра, часть семьи, ради которой Тамерлан сделает всё что угодно, всё равно хочу быть на первом месте всегда, априори, что бы ни случилось.

Вот только, кажется, не судьба.

Потому что, смотря на него, присевшего возле меня на корточки, ищу в чёрных глазах отражение чувств, что горят в моих, и не вижу. Ничего не вижу.

- У меня один вопрос, Маруся, - нарушает напряжённую тишину. - Как ты могла?

- Что? - переспрашиваю одними губами.

Не понимаю что он имеет ввиду. Моргаю, хочу принять вертикальное положение, но стоит пошевелиться, как острая боль пронзает раны, и я, охнув, морщусь, замирая.

- Как ты могла подвергнуть опасности мою сестру?

9. Это залёт, Ласточка

От неожиданности услышанного даже боль притупляется и вырывается неверящий смешок.

Он сейчас шутит так? Разве