Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

надо было далеко отходить от крыльца, чтобы сорвать огромный уродливый гриб, который начал светиться в темноте, едва он занес его в прихожую. Конечно, в комнате должно быть душновато, а это означало, что света хватит ненадолго, но Раэ и не собирался задерживаться, раз уж ведьма не советовала. Он двинулся дальше и очутился в просторной комнате, занимавшей все пространство флигеля. Раэ обошел ее по кругу и убедился, что некогда здесь были перегородки для нескольких комнат, однако их как установили, так и убрали. Осталось только несколько несущих вертикальных балок, некстати торчащих среди залы, словно неровный круг. Большие напольные окна были заколочены уже рассохшимися досками, немного пропускавшими начинающий меркнуть дневной свет, а так же вечерний ветерок — вопреки предположениям Раэ в зале душно не было. Чего-то в этой запустелой комнате не хватало. Раэ не сразу догадался, но в зале не было ни паутины, ни вездесущих грибов, которые норовили захватить углы других заброшенных комнат, ни мха… Убраны, что ли? Тогда почему на полу застарелый мусор в виде черепков, щепы и приличного слоя пыли? Недавно, правда, нарушенного ведьмой. Вон-вон ее следы. Понятно, что этот дом — весь ее, где хочет, там и ходит, но что заставило ее оказаться в этом заброшенном углу? Раэ подошел к балкам, у которых были заметны отпечатки ног ведьмы, поднял гриб повыше… и осветил повешенного за хвост дохлого кота. Раэ отшатнулся. Да, судя по остаткам черной шерсти на иссушенном теле, это был фамилиар Ткачихи. А балка — вовсе не балка, а жертвенный столб, с ржавым железным кольцом наверху для привязывания человека стоймя и в растяжку.

Раэ не мог оторвать взгляда от иссушенной, словно мумия, тушки. Он глазам своим не верил. Тево рассказывал, что порой хозяйка предпочитала попасться сама, чем потерять фамилиара. Ведьмы зачастую делали все, чтобы в опасности помочь бежать своему коту или даже жабе. Бывали случаи, что и жизнью жертвовали — все-таки какая-то лампадка доброты теплилась даже в дочерна сожженной ведьминской душе, а фамилиары бывали их единственным друзьями. Впрочем, менее доброжелательно настроенные ведьмобойцы считали, что ведьмы ценят фамилиаров потому, что в них сохраняется кой-какая ведьминская сила, и у схваченной ведьмы она все еще остается, если ее зверек улетел, уполз или убежал на свободу…

Раэ снова собрался духом и глянул на повешенного за хвост мертвого кота и опознал в шнурке, которым был прикручен фамилиар, свой собственный, из наруча. Да, у него пропал один шнурок. И да, вот узелки на концах которые он завязывал собственноручно. Еще одно доказательство, что кота казнили в ту ночь, в которую сюда попал Раэ… Только зачем ему это знать? Чем это ему поможет?

Внезапно в комнате раздался тяжелый вздох, прямо под ногами, Раэ только тогда заметил, что стоит на каком-то люке, с нанесенным копотью знаком, и тотчас в его руках разом завял гриб. Волосы встали дыбом, сердце схватило, из носа брызнула кровь, а ноги сами вынесли его прочь из флигеля. Раэ не разбирая дороги слетел с крыльца и ринулся в ночной мертвеющий лес. Он не помнил, дышал ли во время своей краткой, но очень быстрой пробежки. Остановили его заросли, в которых он попросту застрял. Только после безуспешной попытки проломиться дальше, Раэ совладал с собой, сумел выдохнуть, расслабить скованное, как прихваченное рукой, горло, и прошептать слова молитвы. Стало легче. Ну как легче — Раэ отпустило, его забила крупная дрожь, он свалился на землю и застонал. Прояснившийся разум возмутился страшной догадкой.

Лич!

Вот оно что!

Лич! Маг-некромант, который сделал из себя нежить, пройдя через страшный леденящий кровь ритуал, после которого в нем не остается ничего человеческого!

Да лучше б Раэ в тот флигель не совался! Лучше б ему об этом было не знать! Как он будет жить дальше в этой Кнее! Он уже примирился с тем, что живет бок о бок со страшным существом в нечистом месте, но одно дело — ведьма, а другое — лич! Раэ услышал сквозь свое прерывистое дыхание свои же отчаянные всхлипы. Вдох… выдох… Раэ казалось, что он уходит под воду, тонет среди чащи и никак не может вынырнуть. Сердце колотилось так, словно хотело выбраться через горло, в глазах потемнело. Кровь из носа никак не могла остановиться. Вдох… выдох… Раэ ощупал влажные ветви, отерся ими, словно разделился на двух людей — на того, кто может помочь, и на того, кому надо помогать. Прикосновение холодной листвы успокоило.

— Так… ты сам знал, что ты здесь умрешь. Что твоя смерть легкой не будет, — проговорил Раэ, — вот если бы на твоем месте были бы Арнэ или Ксури, уж в тем более Ларс — это была бы для них недостойная участь. Даже Гайю, хоть он и вредный, а все равно был хороший охотник на саламандр. Они достойные люди, и их смерть — достойна. А ты… ты ведь виноват, в том, что они погибли? Ты же должен заплатить за это свою цену? Ну вот, пусть такой мучительной смертью ты все искупишь. Ну, не ведьма, так лич…

Раэ ощутил озноб, повел плечами, продолжил себя утешать:

— Лич здесь был всегда, так ведь? Вчера был, позавчера, поза-позавчера. И ты же как-то жил в двух шагах от него. Он там спал, спит и будет спать. Может, еще лет сто. Тебя за это время сто раз та же Мурчин убьет. Он встанет, и даже знать не будет, что ты тут жил. Если вообще встанет…

Из воспоминаний донесся бодрый голос Ларса: «оно тебя не бьет, и ты его не бей». Вон, те же упырятники рассказывали, что некоторые личи вообще рассчитывают не вставать до Страшного Суда. Как у них это получится, это уж другой разговор — не знаешь, что случится в этой жизни через час, и уж тем более неизвестно, что лича может потревожить через сто лет в его гробнице. Но упырятники в свою очередь привыкли при обнаружении лежки лича просто заносить ее на карту и держать под наблюдением. Старались предотвращать возможности потревожить покой могущественных мертвых магов. Решили спать — пускай себе спят. Убить лича невозможно, найти его заветный сосуд с сердцем — редчайшая удача, на которую не стоит рассчитывать. А на что бы там ни рассчитывал сам маг, когда проводит ритуал обращения в лича, на бессмертие или могущество — рано или поздно он захочет только одного: живьем лечь в могилу, и чтобы от него