От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

и иду обратно. Осталось пятнадцать минут, я огибаю очередь в гардероб, которая стала длиннее: народ готовится выйти на балкон или крыльцо, чтобы посмотреть на фейерверки. Я уже готова завернуть за угол, как до меня доносится знакомый голос вместе с обрывками музыки, плывущей из бального зала.

– Мы так гордимся тобой, – говорит Ханна. Я различаю ее левый локоть, она стоит спиной ко мне, но я не вижу, с кем она разговаривает. Что-то в ее слегка приглушенном голосе заставляет меня остановиться. – Ты столько для этого работал.

– Конечно.

Это Рен, его голос – мой любимый звук; как песня, которую он описывал: поселилась в голове, но все равно каждый раз чудится новой.

Вступает Грег.

– А что именно A&R-менеджер делает для лейбла звукозаписи? – спрашивает он.

Мое сердце прыгает от безумной радости. Рен получил работу. Рен получил работу, которую хотел так долго, от которой едва не отказался.

Я готова завернуть за угол, не стыдясь того, что подслушивала, и желая праздновать, но спотыкаюсь, когда снова раздается голос Ханны.

– Ты уже сказал Аманде? – спрашивает она. У меня потеют ладони.

– Нет, – ровно отвечает Рен. – Потому что мы с Амандой больше не вместе, мама.

– Но она была такой славной, – воркует Ханна; ее замечание меня задевает. – Знаю, я похожа на заезженную пластинку, но Аманда так хорошо подходила тебе, милый. А уж предложение работы… – Она умолкает.

Рен уже не просто мой друг – и я впервые волнуюсь из-за мнения Ханны. Буду ли я девушкой, которую она для него хотела? Или Ханна мечтала видеть рядом с ним кого-нибудь поувереннее, кого не надо вечно успокаивать? Пусть я не знаю подробностей разрыва Рена и Аманды, но та считала, что его работа недостаточно серьезна. А девушка, заявляющая подобное, не может ему подходить.

Я уже готова оставить их и найти другую дверь в бальный зал, но тут Ханна говорит:

– Так ты правда не примешь их предложение?

Я застываю.

– На Восточном побережье тоже есть лейблы, мама, – говорит Рен.

– Я просто не понимаю, почему ты внезапно сбегаешь, – ворчит Ханна. – Ты наконец-то получаешь работу, ради которой столько трудился, – и что? Решил, что не хочешь? Милый, это твой момент. Ты не можешь вечно быть барменом.

– Я не… – начинает Рен, но я никогда не узнаю, что он собирался сказать.

– Если ты переезжаешь ради Джони… – перебивает Ханна. – Нельзя строить всю жизнь вокруг лучшей подруги.

Я слышала достаточно. Круто разворачиваюсь, бегу через холл и вваливаюсь обратно в туалет. Женщина у раковины до сих пор мается с карандашом для губ. Похоже, она его стирала и наносила несколько раз. Она смотрит на меня в отражении, подняв одну бритвенно-тонкую бровь.

– Все хорошо? – спрашивает она.

Я выкручиваю руки и хожу взад-вперед, и мне настолько не хорошо, что ее вопрос заставляет меня коротко и лающе рассмеяться.

– Ага, – говорю я и запираюсь в кабинке.

Рен. Рен отказывается от работы мечты. Ради меня.

Я вспоминаю вечер в «Превосходстве», когда он сказал, что ему не предложили пост даже после успешной вербовки группы в Бостоне. Я думаю о странном выражении, мелькнувшем на его лице.

Я стою, стиснув кулаки по бокам, пытаясь дышать ритмично. Я не могу позволить ему это сделать. Это же вся его жизнь, все, ради чего он работал. Раньше я отчаянно хотела поговорить о будущем, о том, как все обернется. Но теперь я гадаю: сказал бы Рен про работу или просто заявил, что ему нужно сменить обстановку и он готов переехать в Нью-Йорк? Мне даже кажется, что Ханна права. Рен заслуживает отношений с кем-то в одном городе, заслуживает проводить выходные вместе и планировать семью, а не ждать телефонных звонков, летать через всю страну и сожалеть об упущенных связях и потерянном времени – и все это без конца и края.

Я прижимаю потную ладонь к такой же потной груди – бешено бьется сердце. Дверь туалета распахивается и закрывается, по кафелю стучат каблуки. По какой-то необъяснимой причине я задерживаю дыхание.

– Джони? – зовет Стиви.

Я застываю. Уже почти полночь, и Рен, наверное, меня ищет, гадая, что случилось. Гости скоро пойдут смотреть фейерверки, и я тоже должна быть на празднике. Тогда мы сможем сохранить все в тайне.

– Я вижу твои ноги, – говорит Стиви. – Почему ты стоишь в кабинке? – Она что-то бормочет женщине у раковины, та отвечает. Затем Стиви стучит в дверцу. – Джони, выходи.

Я не хочу открывать. Может, я смогу сидеть в этой кабинке вечность. Но когда Стиви снова стучит, я отпираю, давая дверце распахнуться. Наверное, это выглядит жалко. Но я знаю, что моя сестра не сдастся и не уйдет.

Точно не знаю, как выгляжу, но Стиви тревожно сводит брови.

– В чем дело? – спрашивает она.

Я просто качаю головой.

– Иди сюда, – говорит она, выводя меня из кабинки и усаживая на диванчик напротив зеркал. Мне уже плевать на то, что в полутора метрах от нас пьяная женщина наносит контур на губы так, как будто она бабуин, в вольер которого уронили карандаш.

– Рассказывай, – говорит Стиви, развернув ко мне колени и сжимая мою вялую руку.

– Я… – Это все, что я могу выдавить. В ушах стучит кровь. – Я не могу.

– Ты заболела? – спрашивает Стиви. – Что-то случилось?

Я усмехаюсь. Все случилось. Я влюбилась в лучшего друга и не осознавала этого, пока наше время не начало истекать. Мне не хватило ума остановиться, прежде чем все рухнуло.

– Я не могу этого сделать, – говорю я.

– Что не можешь сделать? – мягко спрашивает Стиви.

Я гляжу на нее, отчаянно желая, чтобы она узнала, прочла мои мысли. Она отклоняется, как будто начинает подозревать или даже догадывается обо всем. В конце концов, мы не были осторожны эти несколько дней.

– Джони, нет, – говорит Стиви.

– Нет, все хорошо, – быстро говорю я. Иначе разрыдаюсь у нее на коленях. Заверю себя, что все нормально, что Рен отбросит свою жизнь ради меня и что не будет обижаться, сколько бы времени ни прошло: два месяца, полгода, год, – и что я не буду обижаться, если он станет на меня давить. Я уговорю себя, что мы не разойдемся: ведь я для него важнее всего. Представлю, что мы не шагаем слепо к краю утеса. – Все хорошо, ведь так Рен будет счастлив, – выдыхаю я, и у меня болят щеки, когда я пытаюсь улыбнуться.

– О чем ты? – спрашивает Стиви, и я клянусь, у нее тоже заблестели глаза. – Он так тебя любит, Джони.

Мне бы спросить, откуда она знает, как давно она знает. Но у меня немеют руки, и звон в ушах становится громче с каждой секундой, а ее слова едва ли