Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

— Тут что-то не так. Связь не работает.

После этих слов все мгновенно собрались. Хотя, казалось, куда же больше.

— В каком смысле - не работает? — резко переспросил Раэль.

— В прямом, — сухо ответил Урих. — Не работает связь между кораблями и внутри станции. Я сейчас не могу пробиться даже до нашего корабля. Что-то блокирует сигнал полностью.

В эфире тут же раздалось крепкое ругательство Раэля, за ним еще одно, уже от кого-то из мужчин поблизости.

— Как это вообще возможно? — спросил Раэль зло. — У нас же должны быть резервные каналы.

— Должны, — отрезал Урих. — И они тоже молчат. На коротком расстоянии мы еще можем держать связь друг с другом, но, если разойдемся дальше, чем сейчас, тоже начнем терять контакт. А это уже совсем другой расклад.

— Тогда прежний план отпадает, — вмешался кто-то сзади. — Если разойдемся далеко, просто потеряем друг друга.

— Если не разделимся, потеряем время, — огрызнулся другой. — Пока будем ползти одной кучей, часть сигналов может уже исчезнуть.

— Если разойдемся слишком далеко, исчезнем сами, — напомнил третий. — И потом уже никого не спасем.

После этого заговорили все сразу. Мужчины начали спорить на ходу, предлагать новые схемы движения, тут же их отметать, спорить о расстояниях, о секторных узлах, о том, сколько солдат можно было отправить вперед без потери связи и сколько нужно было оставить ближе к шлюзам, чтобы не остаться окончательно отрезанными. От этого шума, от накладывавшихся друг на друга голосов, от напряжения, которое в этих голосах уже звенело почти физически, у меня на секунду закружилась голова, потому что каждый их вариант означал одно и то же: где-то за этими стенами были выжившие, которые ждали помощи, а у нас было одновременно слишком мало времени, слишком мало информации, а теперь еще и слишком мало связи.

— Тогда идем связками по двое.

— И потеряем скорость.

— Зато не потеряем друг друга.

— А если это не случайный сбой, а намеренная блокировка?

— Тогда тем более надо быть умнее, а не быстрее.

— Прекратите все сразу, — раздраженно бросил Раэль, но это помогло только наполовину.

И вот в эту секунду, когда они спорили о маршрутах, о радиусе связи и о новых схемах движения, меня вдруг накрыла одна простая мысль. Настолько простая, что я сначала сама не поверила, что никто еще не произнес ее вслух.

— Подождите, — сказала я.

Меня почти не услышали.

Тогда я повторила громче, перекрывая общий гул:

— Подождите, пожалуйста.

На этот раз спор действительно стих. Неохотно. Не сразу. Но стих.

Я посмотрела сначала на Уриха, потом на схему у него над браслетом, а потом вслух произнесла то, от чего у меня самой по спине пошел холод:

— Если здесь блокируется вся связь, если вы даже со нашим кораблем не можете нормально соединиться, тогда как с нами связался лорд Валериан?

После этих слов вокруг воцарилась тишина.

Не обычная и не выжидательная, а та тяжелая, опасная тишина, которая наступает только тогда, когда кто-то вслух произнес именно ту мысль, до которой остальные еще не успели дойти, и теперь всем сразу стало ясно: в этой истории было что-то еще хуже простого взрыва, обычной аварии и даже обрушенной станции.

Глава 58

После моего вопроса тишина установилась гробовая, будто и сама станция на мгновение прислушалась, и даже сквозь шлем я почувствовала, как внутри у каждого что-то тяжело, нехотя сдвинулось, потому что мысль, которую я произнесла вслух, слишком уж явно ломала ту картину, которую мужчины только что пытались собрать из обрывков логики, опыта и здравого смысла.

Первым отмер Урих. Он не дернулся, не выругался, не отмахнулся от моих слов как от случайной глупости, и именно поэтому мне стало еще тревожнее, потому что я уже успела понять: если он не начал спорить сразу, значит вопрос попал в самую больную точку.

— Вот именно, — произнес он наконец очень тихо, и его волосы-жгуты за плечами напряглись так, будто тоже почуяли опасную мысль. — Если обычная связь здесь ложится, а аварийные каналы режутся почти полностью, то лорд Вольфенштерн не должен был пробиться к нам так чисто и быстро. Он же находиться очень далеко.

— Значит, пробился не через общий канал, — жестко сказал Раэль.

— Либо не через общий, либо … — ответил Урих и резко провел пальцами по браслету, разворачивая сразу несколько бледных голографических слоев поверх карты станции. — Либо у него был доступ к приоритетному контуру безопасности, который все еще жив. Либо кто-то на станции открыл ему окно связи изнутри. Либо…

Он не договорил.

Но этого «либо» хватило всем.

— Либо нас тут ждали, — закончил за него кто-то из мужчин, уже без тени прежнего веселья.

От этих слов по спине у меня снова пополз холод, потому что одно дело авария, даже страшная, даже подозрительная, и совсем другое - понимать, что в этом хаосе могла быть чья-то воля, чей-то расчет, чей-то умысел, который еще не закончился и, возможно, продолжал действовать прямо сейчас, пока мы спорили посреди разбитого коридора.

Раэль тяжело выдохнул, и это было хорошо слышно в динамике, и я уже по одному этому звуку поняла, насколько резко в его голове сдвинулись приоритеты.

— Все, — сказал он отрывисто. — Играем от худшего варианта. Связь нестабильна. Маршруты под вопросом. Возможны избирательная блокировка отсеков и чье-то присутствие на уровне. Значит, не расходимся слишком широко и держим визуальный контакт до последнего возможного предела. Урих, мне нужна карта проходимых коридоров, а не гирлянда из красных точек.

— Уже делаю, — ответил тот, и в его голосе впервые прорезалась не раздраженная сухость, а то ледяное, почти машинное сосредоточение, которое я слышала у него только в действительно опасные моменты.

Схема на браслетах изменилась. Часть коридоров тут же потемнела, несколько секторов были отмечены как нестабильные, а некоторые красные сигналы словно сместились на полшага вниз, будто система сама не до конца понимала, где именно находились живые.

— Что это значит? — спросила я, всматриваясь в карту.

— Это значит, — коротко ответил Урих, — что часть датчиков повреждена, часть сигналов скачет, а сама станция врет нам о собственном состоянии. И я очень не люблю, когда техника начинает врать.

— А я