Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Он замолчал, давая вес сказанным словам. Я молчала тоже, обратившись в слух.

— Сфера отклика работает, грубо говоря, как маяк. Она находит точку соприкосновения между душой мага и её, скажем так, божественным истоком. Обычному магу она лишь показывает — вот ты, вот твой бог, вот твоя магия. Всё просто. Но Тень. Тень умеет не только смотреть, она умеет вшивать. Сшивать. Отрывать и пришивать чужое.

Он чуть склонил голову, голос стал ниже:

— Если использовать Сферу на магах, вводя их, например, в трансовое состояние, можно разрезать связь между человеком и его божественным покровителем. А потом — вплести новую связь. Подменить. Подвязать её к тому, кто будет давать силу взамен воли. Ты получишь армию магов, которые даже не поймут, что стали другими. Они будут помнить свою веру, свои убеждения — но служить новому богу, ничего не подозревая. Или… новому хозяину.

Он посмотрел на меня прямо, и в глазах у него было что-то ледяное:

— И их будет не остановить. Потому что они уверены, что сражаются во имя истины. Сфера — не оружие. Она… как выкройка. И если ты знаешь, как шить… можно обернуть весь мир в новую ткань.

Я сглотнула. Челюсть свело от напряжения, в груди будто щёлкнуло что-то тонкое, как тетива, натянутая на пределе. Боковым зрением заметила, как рядом Ирис побледнел — по-настоящему. Так, как бледнеют только в момент, когда шутки заканчиваются, и ты впервые по-настоящему осознаёшь: да, мир может быть не только несправедливым, но и. несправедливо необратимым.

— Это всё, что можно сделать с помощью Сферы Отклика? — хрипло спросила я. — Откуда ты вообще это знаешь? Я впервые об этом слышу, Магистр!

Эврен на секунду закрыл глаза, будто боролся с какой-то мыслью, раздумывая, стоит ли её озвучивать. Потом заговорил — тихо, глухо, устало, как если бы высекал слова из камня.

— Потому что я вырос на этих знаниях. Потому что в нашей семье их передавали, как в других — фамильные перстни или предания о героических битвах.

Он посмотрел на меня, в голосе не было хвастовства — только тень чего-то горького:

— Мой отец тоже был Магистром Тени. До него — мой дед. Этерна определённо, по какой-то одной ей известной причине, любит нашу семью. Мы, Хаэли, — не просто теневики, которые дорвались до высокого чина. Мы были хранителями того, что лучше никогда не доставать на свет. Всё, что касается божественных откликов, теневых артефактов и прочей гадости — всё это было испокон веков было частью наших хроник. Я знал о Сфере Отклика всё, ещё до того, как увидел её впервые в жизни. Она — один из самых сильных теневых артефактов, единственный, который может натворить непоправимые вещи. Например, с её помощью можно ещё лишить человека магии. просто. извлечь её, как яд из раны. Только магия при этом умирает — и вместе с ней часть души. Можно просто вытянуть из неё неоформленную магию Тени, подчинив своей воле, стать сильнее. изменить магический отпечаток или вовсе его стереть.

Я слушала — и чувствовала, как что-то во мне смещается. Будто мир вдруг накренился. Как будто трещина пробежала по стеклу бытия — её ещё не видно, но достаточно одного лёгкого касания, чтобы всё рассыпалось. Если магию можно переписать, то… кем ты становишься после этого? И останется ли в тебе хоть крупица настоящего тебя?

— Охренеть. — пробормотал Ирис, потирая ладонями лицо. — И эта дрянь стоит на каждом входе в город и в Академии? Почему нельзя, блин, было создать не теневой артефакт⁈

Я сжала кулаки. В воздухе стояло ощущение, как в лесу перед ливнем — пока ещё тихо, но лесные жители уже попрятались, затихли, зная, что грядёт буря.

— Почему мы подозреваем именно теневиков? — прищурилась я, стараясь удержать голос спокойным.

— Потому что, трава в капюшоне, если бы ты слушала меня внимательно две минуты назад — обычный маг ничего с ней сделать не сможет. Это как пытаться схватить воздух — Сфера откликается только на теневую магию. Только теневик может почувствовать эту магию и управлять ею, — парировал Эврен, тоже прищурившись в ответ. Его взгляд скользнул по мне, как солнечный отблеск по лезвию. Опасно, насмешливо, почти игриво.

Обстановка была разряжена. Затишье перед бурей улеглось, я не удержалась — показала ему язык, как в детстве, когда хотелось уколоть кого-то без злобы. Ирис прыснул, отводя взгляд, а Эврен, чёрт бы его побрал, лишь вскинул брови с таким видом, будто я написала на стене Башни Совета ругательство. На мгновение между нами проскользнула тонкая и зыбкая связь — та самая, что возникает между теми, кто живёт на острие ножа и хранит в себе тяжёлые, запретные тайны, о которых совершенно нельзя никому рассказывать. Я глубоко вздохнула, пытаясь прогнать это тягостное чувство.

— О, а девочка? Студентка? Та, что сбросилась с колокольни Академии, — после недолгой заминки, переварив услышанное и обсуждённое, оживился Ирис, как бы между делом вспоминая; но я уловила в его голосе нотку грусти. Он не любил, когда юные умы, да и в целом люди, тонули в безысходности, особенно — если всё завершалось плачевно.

Эврен жестом подозвал Ириса подойти. Талькар с азартом вскочил и встал рядом с Магистром — тот уже, пробормотав короткое заклинание, извлёк из своего зачарованного ящика стола дневник Лианы Тарен, который получасом ранее ему вручила Эльса. Он раскрыл его, и Ирис восторженно склонился над страницами, исписанными торопливым, нервным, подростковым почерком. Я наблюдала, как друг хмурит тёмные брови и беззвучно шевелит губами, пока его цепочки на шее совершали виртуозную пляску практически у идеального носа Хаэля. Тот поморщился, но ничего не сказал. Удивительно! Чудеса сдержанности.

— «Он видел», «он сказал, что я.», «он приходит.», — тихо бормотал Ирис, бегая глазами по исписанной бумаге. Затем захлопнул дневник, возвращая его Магистру, поправил белые пряди волос и изрёк, направляясь обратно, — Что это за х. неприятность такая? Кто такой этот «он»? — поморщился друг, приземляясь обратно в кресло рядом со мной.

— Эльса сегодня опросила её соседку по комнате, Айлин — родителей, — спокойно сказал Эврен, временно игнорируя вопрос Талькара. — Соседка ничего особо дельного не сообщила — только то, что Лиана действительно начала отдаляться, стала нервной и испуганной. Мать с отцом утверждают тоже самое, что в последних письмах поведение стало. иным. В тексте её писулек домой сквозила потерянность, нервозность, испуг. А потом — тишина. Как перед