Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

ещё хохотушка-веселушка — бриллиант на красных каблучках и по совместительству генератор хаоса, — но, если унюхает во мне хоть тень меланхолии, можно считать, что день насмарку. Подхватит этот настрой, как воробей крошку — весело, быстро и с непредсказуемыми последствиями.

Однажды мы с ней и Ирисом решили устроить ночёвку у меня — из разряда «просто поболтать, выпить по бокальчику, лечь пораньше». Ага, сейчас. В итоге, когда Ирис свалился спать, мы выбрались наружу и просидели до рассвета на крыше, закутавшись в пледы, и вели, как нам тогда казалось, философский диспут вселенского масштаба. Где границы свободы воли? Зачем люди вообще влюбляются? Почему бальзамы и масла для волос всегда заканчиваются быстрее, чем шампуни?

А в это время Талькар, благополучно храпя на моём диване, издавал такие звуки, будто пытался сыграть оркестр носом. Но под утро проснулся, обнаружил пустую кровать в спальне и, конечно, сразу вообразил самое худшее: нас похитили, убили или, упаси Этерна, увезли в какой-нибудь мрачный культ с чтением мантр и расписанием на месяц вперёд.

Он носился по дому, как гончая на горячем следу, отправил тенегласс Магистру, заглядывал в шкафы, чуть не проверил духовку. А мы — мы в этот момент лежали на холодной крыше, вдвоём, с последними силами обсуждая бренность бытия, и делили последнюю каплю бабушкиного вина. По бокам нас преданно маячили две пустые бутылки, словно памятники нашему философскому краху. Потом он нас нашёл, весь на взводе, с растрёпанной прической и глазами, полными отцовской тревоги.

И как давай на нас ворчать! Что, мол, вы с ума сошли, нельзя же так пугать нормального человека! Хотя, откровенно говоря, ничего нормального в нём в тот момент не было — особенно с одним тапком на ноге. Второй он, кажется, кинул в штору от волнения.

Но с тех пор мы хотя бы оставляем ему записки, если решаем залезть на крышу и снова побеседовать о вечном. В конце концов, у каждого свои ритуалы: кто-то медитирует, кто-то варит травяной чай. а кто-то лежит пьяным на крыше, глядя на рассвет и делая вид, что понял смысл жизни.

Магистр — другой случай. Он всегда молчит так, как будто молчание — часть древнего ритуала. Вот потирает ладони — может, пытается поймать ускользнувшую мысль. Или решает, с чего начать разбирать хаос, который теперь зовётся его работой в Совете. Хотя он как будто бы прямо и не скажет, жаловаться не будет, конечно же. Он, конечно, никогда прямо не скажет, что устал. Не пожалуется. Не перекатит в голосе тень горечи — и не потому, что не чувствует, а потому, что считает это недопустимым. Он — тот самый, кто научился не просто подавлять чувства, а декларировать их в пределах, допустимых для какого-то, одному ему известного, внутреннего регламента. Ни разу не слышала от него никаких жалоб, даже после восстания Тихого Круга. Даже тогда, когда он своими руками убивал своих же друзей.

Даже его молчание как будто прошло три стадии редактуры, прежде чем стать частью атмосферы комнаты. Он такой, зараза, бюрократически выверенный, как формулировка Совета в одобренных документах.

А я. Я молчу, потому что, пожалуй, в эту секунду впервые за весь день никто не пытается возложить на меня судьбу Шардена. И что больше сегодня, надеюсь, не придётся обсуждать самоубийство, кражи и другие проблемы Иль-де-Вирела — на данный момент эта мысль пахла самой настоящей роскошью. Как чашка кофе в одиночестве на террасе, украденная у тёплого, июньского, раннего утра. Как вкусный, вредный бутерброд в три часа ночи без лишних свидетелей. Как возможность полежать и не быть нужной никому хотя бы минуту.

Всё было хорошо, пока Ирис не чихнул, громогласно разрывая уютную пелену тишины, накрывшую тысяча сто одиннадцатый кабинет мягким, тёплым одеялом.

— Будь здоров, — буркнула я, неохотно разлепляя веки.

— Спасибо, — тот шутливо поклонился, бряцнув своими цацками. Иногда мне кажется, что ещё немного и он себе в волосы начнёт цепочки заплетать.

Магистр вздохнул, потёр лоб и оглушительно хлопнул в ладоши, чем окончательно сбросил мою милую, тихую, очаровательную ленность. Я вздрогнула от громкого звука и вопросительно воззрилась на Хаэля — тот кинул взгляд на — конечно же, чёрные с серебром, — наручные часы, а затем — на нас.

— Можете идти, — кивнул он. Я лениво выползла из кресла и зашнуровала ботинки. — Талькар, завтра жду тебя в девять — не отправляйся в лавку сразу, лучше дождёмся официального донесения от лигатов с подробностями дела, это будет всяко быстрее, чем ты будешь наобум разбираться.

Ирис кивнул и, подхватив своё пальто, подал мне мой плащ.

— Мирст, — Эврен бросил в меня кинжал в виде своего взгляда. Острый, хищный, без возможности уклониться. — Задержись на пару минут.

Я почувствовала, как спина покрылась холодком — будто ветер неосязаемым касанием прошёлся по позвоночнику. Кивнула Ирису: иди, мол, друг, иди. Он вскинул густые брови, словно хотел возразить, но не стал. Просто коротко кивнул Хаэлю и вышел, прикрыв за собой дверь так бережно, будто оставлял меня в комнате с чем-то невероятно хрупким.

Я поправила плащ, который успела накинуть на плечи — почти автоматически, как солдат перед выговором, — и вопросительно посмотрела на Эврена. Что я натворила? В чём провинилась на этот раз?

Он встал. Не просто поднялся с места — а внезапно вырос, словно тень в зените, заполняя собой всё пространство между нами. Обогнул стол, неторопливо, будто отмерял шагами моё оставшееся время перед казнью. Опёрся спиной и ладонями на край столешницы. Спокойно, с угрожающей неподвижностью змеи перед броском.

— Айлин, — произнёс он, и я вздрогнула. Будто кто-то коснулся не моей кожи, а напрямую имени. Той части меня, что пряталась под всеми слоями внешней колючести, которая прикрывала чувствительное нутро. — Я утром как-то слишком спустил тебе с рук твою выходку, не находишь?

Я вспыхнула. Пламя стыда моментально разлилось по щекам алыми всполохами. Прах… я думала, мы это уже забыли, как-то проскользнув между упрёком и прощением. Он продолжал, не повышая голоса, но каждое слово било меня, как пощёчина:

— Хоть я и отнёсся с пониманием к этому, и твои подозрения, конечно, имели место быть. Да, ты проявила большую внутреннюю силу, я не спорю. Я горжусь тем, что смог воспитать в тебе это — и как наставник, и как недолго пробывший в шкуре твоего опекуна. Но если бы я действительно был тем, кто за всем этим стоит? Пепельница ты глупая, неужели ты не подумала, что я мог бы тебя просто элементарно сжечь в мгновение ока?