Убей меня, люби меня - Хэй Янь

Дай и содрогнулась: видимо, она невольно переняла ее непокорную манеру поведения. Девушка поспешно встала, подошла к жаровне и подбросила туда углей, заставив огонь вспыхнуть с новой силой.

Умыв лицо и руки, Мэй Линь припудрилась и нанесла румяна, чтобы скрыть след от пощечины. Приведя себя в опрятный вид, она направилась ко двору Мужун Цзинхэ.

Новая служанка Ди Тан последовала за ней. Наученная горьким опытом своей предшественницы, она была осмотрительна и немногословна. Мэй Лин это вполне устраивало. Ей было все равно, что там о ней думают другие, но все-таки раздражало, когда под ухом трещат без умолку.

По всей видимости, Цин Янь распорядился, чтобы никто не мешал Мэй Линь, поэтому она спокойно прошла в средний двор, где жил Мужун Цзинхэ. На лицах стражников отразилось странное выражение – облегчение, смешанное с тревогой.

Мужун Цзинхэ сидел, опершись на подушки, и его кормила служанка. Увидев Мэй Линь, он сначала скривил лицо, но все же жестом попросил слуг удалиться. Очевидно, он понимал, что посторонним лучше не быть свидетелями тому, как они общаются.

Когда служанка проходила мимо, Мэй Линь обратила внимание, что на ее лице мелькнуло заметное облегчение, и несколько озадачилась. Потом, подойдя ближе к принцу, девушка наступила на что-то скользкое и поняла: вероятно, господин устроил какую-то выходку во время еды.

– Зачем пришла?

Лицо Мужун Цзинхэ казалось холодным, словно он вовсе не желал ее видеть.

По дороге сюда Мэй Линь мысленно настраивала себя не поддаваться его влиянию, как это произошло днем. Услышав его вопрос, она слабо улыбнулась и почтительно поклонилась – не слишком церемонно, но и не раболепно. А затем, не дожидаясь приказа, подошла ближе, взяла миску и приготовилась его кормить.

Мужун Цзинхэ посмотрел на нее с подозрением. С чего вдруг она стала такой покладистой?

– У меня есть слуги, которые могут меня накормить. Незачем себя утруждать, – бесстрастно произнес он, не принимая от нее еды.

Когда Мэй Линь увидела, как его кормит другая женщина, сердце ее кольнуло какое-то странное чувство. А теперь, получив отказ, девушка замерла, и улыбка на ее лице почти исчезла. Похоже, она переоценила свои силы. У нее не получается ему сопротивляться.

Мужун Цзинхэ заметил, как лицо ее потускнело, и по-настоящему рассердился.

– Если у тебя нет никакого дела – убирайся! Или решила, что можешь являться сюда, когда вздумается?

Эти слова неожиданно подстегнули Мэй Линь. Притворяться она больше не хотела, и в сердце ее вспыхнул гнев. Раз он уже ее ненавидит – пусть ненавидит лишь сильнее.

Девушка нахмурилась и отставила миску в сторону. Мужун Цзинхэ подумал, что она и правда собирается послушно уйти, и ощутил, как в груди внезапно поднимается разочарование.

Но тут она подхватила подол и присела рядом.

Мужун Цзинхэ несколько изменился в лице.

– Как ты сме…

Не успел он договорить, как во рту у него оказалась целая жареная перепелка. Застигнутый врасплох, он теперь не мог браниться – только в бессилии таращил глаза, а щеки и нос его блестели от жира.

Мэй Линь рассмеялась, глядя на его растерянный вид, затем достала платок и принялась нежно вытирать ему лицо, ожидая новой вспышки гнева.

Но вопреки ожиданиям Мужун Цзинхэ не только не рассердился – наоборот, его взгляд стал мягче. Он вспомнил, как в горах Чжуншань она кормила его чем попало, отчего произошел тот позорный случай. Тогда он так злился, что хотел казнить ее на месте, но сейчас, пока он думал об этом, в сердце его возникла невыразимая нежность.

Мэй Линь почувствовала, что взгляд его изменился, смутилась и отвернулась.

Девушка встала, вытерла руки платком, слегка наклонилась к принцу и помогла ему устроиться поудобнее. Затем опять села, вынула у него изо рта перепелку и принялась кормить, теперь уже отщипывая маленькие кусочки.

Время словно повернулось вспять. Казалось, они снова в том деревенском доме, он сидит на лежанке, опершись о стену, а она кормит его рисом и овощами из миски. В окно проникают лучи закатного солнца, золотя ее силуэт, щеки и тонкие волоски у висков.

Мужун Цзинхэ вспомнил, как она обняла его перед тем, как уехать в последний раз. Вспомнил, как впервые услышал ее песни. На сердце лег камень, в груди стало тяжело, и принцу стало невыносимо грустно.

Он поднял дрожащую руку и прикоснулся к ее лицу, озаренному светом свечи. Он заметил, как она напряглась, словно хотела увернуться, но так и не шевельнулась.

– Почему ты молчишь… Неужели не можешь произнести ни звука? – спросил он шепотом.

Им следовало бы избегать этой темы, но все же он задал этот вопрос.

Мэй Линь сжала губы, но не смогла справиться с дрожащими пальцами. Когда палочки во второй раз стукнулись о миску, она положила их на стол, и улыбка исчезла с ее лица.

– Я хочу услышать твой голос, – упрямо продолжал Мужун Цзинхэ, хотя видел, что она сдерживается из всех сил.

Мэй Линь почувствовала нестерпимую боль, внезапно вспыхнувшую у нее в груди. У девушки потемнело в глазах, стало трудно дышать. Она зажмурилась, но так и не смогла успокоиться, поэтому медленно повернулась, желая уйти. Однако Мужун Цзинхэ схватил ее и прижал к себе.

– Я вылечу тебя, – сказал он твердым решительным тоном. – Любой ценой.

Эти слова не принесли Мэй Линь ни капли радости. Наоборот, ей стало только горше. Она была почти уверена: он не считает, что совершил нечто ужасное, лишив ее голоса. Не испытывает угрызений совести и ни о чем не жалеет.

Но все-таки, несмотря на обиду, она не могла его ненавидеть.

Мэй Линь наконец поняла: самое ужасное в ее жизни не то, что она лишилась родных, не то, что она попала в стены Аньчана и стала смертницей, и даже не то, что она потеряла голос. А то, что она полюбила его.

В ту ночь Мужун Цзинхэ не отпустил Мэй Линь в ее покои. Спустя месяц разлуки они снова делили одно ложе. Но теперь принц уже не был полностью обездвижен, поэтому тесно обвивал Мэй Линь руками и ногами, крепко прижимая ее к себе. Оправдывал это тем, что так теплее.

Он заставил ее смыть румяна с лица, а потом снова и снова целовал след от пощечины, оставленной его рукой, бормоча при этом, что она заслужила. Он гладил родинку на ее виске, приговаривая, что это его родинка и никто больше не может к ней прикасаться. Он говорил, что она целиком принадлежит ему, она вся его без остатка…

Мэй Линь покорно терпела его возню,