Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

— Именно поэтому за ним нужно следить.

Элли исчезла в тени коридора.

Отрик ещё некоторое время стоял неподвижно.

А затем тихо прошептал:

— Если только… он сам не начнёт играть в свою игру.

Отрик медленно, весомо кивнул, подтверждая собственные опасения. Тени, сгустившееся в галерее стали единственными свидетелями этого разговора.

Глава 18. Ярл расставляет тени

Мойра

Я замерла на краю постели, пытаясь унять мятежный рой мыслей, но они кружились, словно опавшие листья в предчувствии бури. В груди ледяным комом застыл страх, перемешанный с горьким непониманием.

Отец говорил, что удар мог стереть его память. И я, признаться, ухватилась за эту хрупкую надежду, как утопающий за соломинку. Мне грезилось, будто сама судьба милостиво перевернула страницу, даруя нам обоим чистый лист.

Но Хокон помнит всё. Он сам мне сказал.

И всё же… в этой привычной тьме что-то изменилось. Его голос больше не надрывается в яростном рыке, острые слова не жалят, а рука, прежде столь скорая на расправу, замерла. Сегодня он говорил со мной иначе — в его интонациях проскользнула пугающая, почти… мягкость. Он звучал как человек, а не как разъярённый зверь.

Я скользнула ладонями по коленям, пытаясь согреть пальцы, ставшие холодными, как лёд.

— Может быть... рана глубже, чем мы думали... — мой шепот растворился в тишине комнаты.

Перед глазами всё ещё стояла эта белая повязка и багровые пятна на волосах. Я знала: бывает, что сильная боль ломает человека, переплавляя его суть в нечто иное. Но эта надежда не приносила покоя. Напротив, она горчила, как полынь.

Потому что в тени сознания билась иная мысль. Громкая. Леденящая.

А что, если это лишь маска? Что, если за этой непривычной кротостью скрывается капкан, который он расставил с пугающим терпением? Вдруг он просто что-то задумал?

Я тяжело вздохнула и я обвела взглядом наши комнаты.

Отец отвел нам западное крыло — отдельные покои, застывшие в камне и безмолвии. Когда-то эти стены возводили как тихую гавань для младших в роду, но время и сквозняки давно выветрили отсюда уют. Воздух казался колючим и старым, словно его никто не согревал десятилетиями.

Мой взор скользил по скудному убранству: небольшая зала, где в очаге лениво и дымно догорали поленья, спальня, затаившаяся в тенях, и… каморка для служанки. Вот и весь наш мир, зажатый в холодном камне.

Завтра... завтра я велю принести тяжёлые ковры и старинные гобелены. Ткань должна удержать тепло и скрыть эту неприютную наготу стен. Благо, всего у меня хватит, чтобы превратить даже этот склеп в подобие дома. Да, решено. Завтра я укрою нас шёлком и шерстью.

Мой взгляд снова упал на кровать — узкий островок в море теней. Она казалась слишком тесной для двоих, и от этой близости, ставшей неизбежной, горло сдавило невидимым обручем.

Что мне делать? Куда бежать от этого смятения?

В тишине комнаты снова зазвучало эхо его голоса: «Иди отдыхай… я за тобой зайду». В этих словах больше не было привычного яда, лишь странная, пугающая двусмысленность. Был ли это приказ или… приглашение?

А следом, словно удар сердца, отозвалось другое: «Я буду участвовать во всём, что касается ребёнка».

Я невольно прижала ладонь к животу, защищая ещё не рождённую жизнь. Там, под моим сердцем, билась та единственная нить, что теперь связывала нас крепче любых клятв и страшнее любых угроз.

Когда его ладонь опустилась на мой живот, сердце пропустило удар, а по телу пробежала дрожь первобытного страха. Я замерла, ожидая удара или грубости.

Но бури не случилось.

Его прикосновение было иным — осторожным, почти невесомым, пропитанным неожиданным теплом. В этом жесте не было властности зверя, лишь тихая, благоговейная нежность. И чудо свершилось: ледяные оковы страха внутри меня начали таять. На смену им пришёл покой, странный и зыбкий, как предрассветный туман.

Мне стало тепло. По-настоящему. От осознания, что он не безразличен к той крохотной искре жизни, что теплится во мне.

— Господи… дай мне силы… — едва слышным вздохом сорвалось с моих губ в пустоту комнаты.

Тихий скрип двери разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть. В полосе света, пробивавшейся из коридора, возник силуэт Хокона. Он замер на пороге, и в пляшущих бликах очага его лицо казалось высеченным из камня — строгим, отмеченным печатью глубокой усталости.

Его взгляд медленно скользнул по комнате и остановился на постели. В этом мимолетном движении, в том, как на мгновение сошлись на переносице его брови, я прочла немую оценку: кровать была слишком тесна.

Затем он посмотрел на меня.

— Как ты себя чувствуешь, Мойра? — его голос, лишенный прежней грозы, звучал ровно, почти бережно.

— Хорошо… — выдохнула я, едва узнавая собственный голос.

Тишина повисла между нами, густая и зыбкая. Хокон медлил, словно взвешивая на невидимых весах какое-то решение.

— Ты ложись спать, — произнёс он наконец, и я почувствовала, как по телу пробежал холод ожидания. Но следующие слова разрушили все мои догадки:

— А я пойду к Бьёрну.

— К… Бьёрну? — переспросила я, не веря своим ушам.

Он уже стоял в дверях, полуобернувшись к тени.

— Не думай ни о чём плохом, — бросил он на прощание, и в этой короткой фразе мне почудилось обещание невозможного. — Всё будет хорошо.

Дверь тихо закрылась, оставив меня наедине с эхом его слов и внезапно опустевшей комнатой.

Я медленно опустилась на постель, укрываясь тяжёлой овечьей шкурой, словно щитом от всего мира. Внезапно в груди разлилась странная, невесомая лёгкость: он не коснулся меня, не потребовал покорности, а просто подарил мне право на покой.

Повернувшись на бок, я прижала ладонь к животу, чувствуя, как внутри затихает буря.

— Всё будет хорошо… — шёпотом, как молитву, повторила я его слова, пробуя их на вкус.

За стенами замка безумствовал ветер, его яростный вой лишь подчёркивал тишину комнаты. Свеча, вспыхнув в последний раз, погасла, и покои окутал мягкий, бархатистый полумрак. Я ещё долго вслушивалась в шорохи старого замка, боясь спугнуть это хрупкое перемирие, но благодатная усталость оказалась сильнее тревоги. Под монотонную песню осеннего ветра я сама не заметила, как соскользнула в глубокий, безмятежный сон.

Хокон.

Я вошёл в свои новые владения, и тяжёлая дубовая дверь с глухим вздохом отсекла меня от остального мира. Здесь, в западном крыле, поселилась та особая, густая тишина, что живёт лишь в древних крепостях — она соткана из шороха остывающего камня, скрипа усталых балок и заунывной песни ветра, бьющегося в неприступные стены.

Я замер, изучая свой новый приют. Скудная зала с капризным очагом, спальня, каморка...