Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Но следить приходилось не только за ним.

За Амлайбом тоже нужен был глаз да глаз — тот вполне мог в гневе прибить Хокона. А пока этого допустить нельзя. Все они должны оставаться живы и на своих местах. Пока.

Настанет час, когда мормэру надо будет наречь преемника — и сделать это столь властно, чтобы ни один клинок в Гэллоуэе не посмел шелохнуться в знак протеста.

И именно поэтому ребёнок Мойры был так важен.

Наследник, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северян.

Отрик тихо усмехнулся про себя.

Мало кто в этом зале понимал, насколько большая игра сейчас ведётся.

Свейн видел дальше всех них.

Пока местные лорды делят земли и спорят за право сидеть ближе к столу мормэра, он строит королевство. Не просто королевство — империю моря.

Дания уже под его рукой. Норвегия склонится — вопрос лишь времени. А Англия…

Отрик чуть скривил губы.

На английском троне сейчас сидит мальчишка — глупый, амбициозный и уверенный, что корона делает человека великим. Он больше слушает льстецов, чем опытных советников, и мечтает о славе, не понимая, как легко её можно отнять.

Такие короли долго не держатся.

Особенно когда через море на них смотрит человек вроде Свейна.

Чтобы держать Англию, нужны опоры. Земли по ту сторону моря. Верные люди. Порты. Крепости.

И Гэллоуэй для этого подходил идеально.

Дикий край. Сильные воины. Удобные пристани. Близко к Ирландскому морю и торговым путям.

Если всё пойдёт по плану, ребёнок Мойры станет ключом к этим землям. Законным наследником, за которым встанут и гэльские кланы, и северяне.

А за его спиной — Свейн.

И тогда, когда придёт время, конунг сможет протянуть руку через море — и никто уже не сможет её отрубить.

Весь путь к замку и в течение всего обеда Отрик, подобно искусному охотнику, прощупывал Хокона взглядом. Он искал в нём прежние трещины: вспыльчивость, жадность или предсказуемую глупость. Он пытался разгадать, какие демоны ныне пируют в душе ярла, но раз за разом натыкался на глухую стену.

Хокон хранил молчание. Он держался с пугающим, ледяным спокойствием, которое совершенно не вязалось с тем человеком, которого Отрик знал прежде. Эта новая, выверенная тишина ярла тревожила брата Отрика куда сильнее, чем открытая угроза. В ней чудилась не покорность, а затаившаяся сила, соразмерная грядущей буре.

Отрик прищурился.

— Что же ты задумал, ярл…

Надо было поговорить с ним. И как можно скорее.

Потому что если Хокон вдруг решит играть в свою игру — он может одним ударом разрушить всё, что Отрик и Свейн строили годами.

Малый зал замка был тих и почти пуст. Лишь в камине тлели угли, и их красноватый свет дрожал на серых каменных стенах. Сквозь узкие бойницы тянуло холодным ветром — шёл последний месяц осени, и ночь быстро брала власть над холмами Гэллоуэя.

Брат Отрик ожидал.

Монах сидел у длинного дубового стола, сложив тонкие пальцы перед собой. Перед ним стояла кружка эля, но он едва притронулся к ней. Его тёмные глаза были устремлены к дверям, и в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, привыкшего думать на несколько ходов вперёд.

Тяжёлая дубовая дверь отозвалась протяжным скрипом, и в зал вошёл ярл Хокон.

Его фигура — высокая, широкоплечая, с белеющей повязкой на виске — казалась высеченной из того же сурового камня, что и стены замка. В его походке не осталось и следа прежней заносчивой бравады, которой он кичился раньше, словно дешёвым вином. Нынешний Хокон двигался размеренно, с какой-то хищной внимательностью в каждом жесте. Именно эта перемена, эта внезапно обретённая весомость движений, тревожила Отрика сильнее открытой угрозы.

Хокон.

Я подошёл к столу и замер, возвышаясь над монахом, прежде чем нарушить тишину.

— Я рад, что ты нашёл время, ярл Хокон, — спокойно произнёс он.

Я подошёл ближе и сел напротив него на лавку, вытянув ноги.

— Ты сам хотел поговорить, брат Отрик. Вот я и пришёл.

Несколько мгновений мы молчали.

На несколько мгновений в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым воем ветра, пробравшегося в щели древней кладки. В этой тишине два игрока замерли, оценивая силу и волю друг друга перед первым ходом.

Отрик не сводил глаз с моего лица. Он разглядывал меня так, будто хотел заглянуть под кожу и увидеть, что там внутри, будто читал потаённую летопись.

Я отвечал тем же.

Ну что ж, крыса… давай играть.

Отрик слегка наклонил голову.

— Я не могу не заметить, как сильно ты переменился, — наконец нарушил тишину монах, и голос его прозвучал вкрадчиво, как шорох рясы по камням.

Я лишь едва заметно повел плечом, словно стряхивая с себя навязчивое любопытство собеседника.

— Вот как?

— Да. По дороге в замок… за столом… даже сегодня в амбарах. Люди уже начали говорить.

Я усмехнулся.

— Люди всегда говорят. Это их любимое занятие.

— Верно, — мягко согласился он. — Слухи бегут быстрее гончих, ярл. Люди уже шепчутся о твоём новом нраве.

Он сделал паузу.

— Ты стал… рассудительнее.

— Может, просто головой приложился так, что мозги на место встали.

Отрик чуть улыбнулся. Но глаза его не улыбались.

— Возможно… особенно когда смерть дышит в затылок, — мягко добавил монах, и в его словах послышался едва уловимый холод металла.

— Я не властен над чужими языками. Пусть говорят, — отрезал я.

Отрик позволил себе тень улыбки — тонкой и острой, как лезвие бритвы. Он будто понял, что перед ним теперь не цепной пес, а игрок, чьи карты пока скрыты в тени.

— Иногда разговоры народа бывают полезны. Они показывают, куда движется ветер.

Я ничего не ответил.

Началась настоящая шахматная партия.

Он сделал первый ход.

Монах внимательно посмотрел на меня и продолжил:

— Я скажу прямо, ярл. Сейчас твоё положение очень важно. Твоя жена — дочь мормэра Амлайба. Она носит ребёнка. Наследника.

— Это всем известно.

— И именно поэтому, — продолжил Отрик тихо, — тебе следует быть особенно осторожным.

Я наклонился вперёд.

— Осторожным… в чём?

Он слегка постучал пальцами по столу.

— В своём нраве. В поступках. В словах. Ни для кого в этих землях не тайна, что ты ярл, человек-буря, чей путь устлан обломками кубков и отзвуками пьяных ссор. Ты слишком предсказуем в своей ярости и в своей алчности.

— К чему клонишь, монах? Боишься, что я пришибу кого-нибудь в порыве гнева? Думаешь о Мойре? Или, может, о самом Амлайбе?

— Я боюсь иного, ярл. Я боюсь, что в своём ослеплении