Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Дания — лишь плацдарм. Норвегия — приятный бонус. А настоящая цель, сверкающая золотом и серебром, — Англия.

Я невольно усмехнулся, глядя в серую мглу за окном.

— Ну конечно… Англия.

Огромный остров, полный незамерзающих портов, плодородных земель и бесконечной торговли. И, что важнее всего для хищника, — там сейчас сидел слабый король. Даже моих скудных познаний из двадцатого века хватало, чтобы вспомнить: история той эпохи — это бесконечная череда датских топоров, вгрызающихся в британский берег.

Свейн не просто грезил. Он готовился.

Гэллоуэй в этой игре был не просто клочком суровой земли, а тяжёлым замком на вратах Ирландского моря. Чтобы бросить все силы на Англию и не оглядываться назад, Свейну требовался монолитный, предсказуемый тыл. Гэллоуэй — это ключ к морским путям, это стратегическая база, это богатство и влияние, способное либо поддержать поход Свейна, либо вонзить ему нож в спину в самый неподходящий момент.

Но была и задача посложнее. Нужно было удержать короля Альбы в стальном кольце нейтралитета. Найти того, кто сумеет убедить северного соседа не протягивать руку помощи англичанам — ни звонкой монетой, ни калёной сталью. Гэллоуэй, зажатый между интересами королей и амбициями ярлов, становился тем самым рычагом, способным перевесить чашу весов.

Именно здесь, на этой шахматной доске, пропитанной запахом соли и грядущей крови, Гэллоуэй превращался из захолустного владения в ключевую фигуру. Тот, кто правил здесь, держал в руках не только свои земли, но и спокойствие конунга Дании.

Я почувствовал, как холод камня пробирает до костей, но мысли становились только чётче.

— Значит, я здесь не просто приблудный зять, — прошептал я. — Я — заслон. Или таран. Смотря куда этот святоша решит меня направить.

Я медленно провел ладонью по небритому подбородку, ощущая жёсткую щетину.

— Тесть… политический ресурс… — сорвалось с губ сухое эхо.

Я невольно фыркнул. Амлайб старел, и это тление было заметно в каждом его тяжёлом жесте, в каждом затухающем взгляде. Мормэр увядал на глазах, а достойного преемника, кроме Мойры, у него не было.

Картина мира, прежде туманная, начала обретать пугающе чёткие контуры. Если Мойра разрешится сыном… этот мальчик станет живым узлом, в который сплетутся все нити власти в Гэллоуэе. Он — законный наследник. Она — мать будущего правителя.

Я на мгновение замер, и само дыхание камня вокруг, казалось, остановилось.

— А я… регент.

Слово, чужое для этого сурового века, но идеально точное, обожгло мысли. Регент при малолетнем вожде. Тот, кто держит меч, пока рука наследника ещё слишком слаба. Фактически — полновластный хозяин этих земель.

Я тихо, приглушенно присвистнул, глядя в сгущающиеся сумерки двора.

— Ничего себе расклад, Толян… Из пенсионера-директора — в раздолбая. Из раздолбая — в серые кардиналы Севера.

Теперь становилось понятно, почему Отрик так настойчиво говорил о рождении ребёнка.

Ребёнок — это ключ, отпирающий врата к безраздельной власти.

Если Мойра скинет — весь этот грандиозный замысел рассыплется прахом, превратившись в гость замёрзшей земли.

Но если дитя явится в этот мир… Гэллоуэй послушно склонится перед волей Свейна.

Картина грядущего разворачивалась перед моим внутренним взором, как кровавое знамя на ветру. Свейн куёт единый щит из Дании и Норвегии, а затем обрушивает всю мощь северного шторма на Англию. И в этот миг Гэллоуэй стоит у него за спиной — не как угроза, а как верный, стальной оплот.

Я медленно покачал головой, не в силах сдержать тяжёлого вздоха.

— Вот это шахматная партия… — сорвалось с губ.

Я опустил взгляд на свои руки. Огромные, узловатые, покрытые старыми шрамами — ладони воина, привыкшего решать споры сталью. Но под этой грубой кожей теперь билось сердце совсем другого человека. Чужака, волею случая заброшенного в этот безжалостный век.

— И вот главный вопрос… — тихо произнес я, расправляя плечи. — Какая я фигура на этой доске?

Простая пешка, которой пожертвуют в дебюте? Фигура прикрытия, призванная отвлечь внимание? Или просто временный инструмент, который выбросят, как только он затупится?

Я снова вызвал в памяти взгляд Отрика. Этот невозмутимый, вежливый… и абсолютно ледяной взгляд. В нём не было тепла верности, лишь расчёт препаратора.

— Свейн мне не верит, — констатировал я, и эта мысль окончательно протрезвила. — Теперь это ясно как день.

Если бы во мне видели брата и союзника, конунг не прислал бы такого надсмотрщика. Отрик явился сюда не подставлять плечо. Он прибыл, чтобы держать поводок.

И если понадобится… убрать. Меня сотрут с доски, как лишний знак на песке.

Теперь всё встало на свои места. Горькая ирония ситуации проступила сквозь туман неизвестности: меня считали инструментом, временной декорацией в чужом триумфе.

Я посмотрел в сторону покоев, где за тяжёлой дубовой дверью находилась Мойра. Молодая, затравленная, носящая под сердцем дитя — она и не подозревала, в какой змеиный клубок её втянули. Для Свейна, для Отрика, даже для собственного отца она была не дочерью и не женщиной, а лишь живым сосудом для будущей власти. Политическим ресурсом. Пешкой, которую продвигают в ферзи.

Я тяжело выдохнул, и этот звук в пустом коридоре прозвучал как приговор старому миропорядку.

— Нет, ребята… — я покачал головой. — Так дело не пойдет.

В той, прошлой жизни, я видел немало подобных игр. Грязные интриги, подковерная борьба, предательства под маской добродетели — декорации менялись, но суть оставалась прежней. Только здесь ставкой были не кресла и счета, а живые люди и судьбы целого края.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше по коридору.

— Значит, так… — пробормотал я себе под нос, — план у вас, господа хорошие, имеется. Только вот маленькая проблема… Я здесь тоже не дурак. Что ж… теперь он будет и у меня. И если уж судьба забросила меня в эту игру… То играть я тоже буду по-крупному.

* * *

Факелы на стенах тревожно затрепетали, бросая длинные изломанные тени, когда Хокон исчез в темноте перехода. В его глазах больше не было растерянности пришельца — в них зажёгся холодный, расчётливый блеск человека, который принял вызов и готов переписать правила этой игры под себя.

Ночью, того же дня, когда в замке уже погасли факелы и длинные коридоры погрузились в холодную полутьму, брат Отрик тихо вышел из своей кельи. Монастырской кельей это место можно было назвать лишь условно — небольшая каменная комната в восточной башне, куда его поселил мормэр Амлайб.

Отрик скользил сквозь полумрак замка, подобно бесплотному духу. Он знал: каменные стены имеют уши, а ночные тени — глаза, и в это время суток