Иномирная акушерка ее величества - Юлия Зимина

липкая, заполнила роскошный особняк лорда Торнтона — того самого тучного, льстивого заместителя главы казначейства, который еще утром на Совете самозабвенно вещал Олдену о весенних паводках на южном тракте и необходимости дополнительных золотых дотаций.

Сейчас от его утренней, лощеной спеси не осталось и следа.

Лорд метался по просторной гостиной, словно загнанный в угол кабан. С его красного, покрытого испариной лица ручьями стекал пот, заливая глаза, но он даже не пытался его вытереть.

— Живее, шевелитесь! — рявкнул старик сиплым голосом на суетящихся слуг, то и дело пиная тех, кто, по его мнению, двигался недостаточно расторопно. 

Слуги, бледные от страха, носились по особняку, сметая всё самое ценное, что было нажито непосильным «казначейским трудом». В тяжелые, обитые кожей сундуки летели золотые кубки, столовое серебро, бархатные футляры с ожерельями и перстнями. Сборы напоминали хаотичное, паническое мародерство в собственном доме.

Посреди всего этого безумия, словно привидение, бродила леди Торнтон.

Супруга заместителя казначея, всегда отличавшаяся надменностью и любовью к помпезным столичным приемам, сейчас была бледна как полотно. Она переходила из угла в угол, заламывая дрожащие, увешанные браслетами руки, тяжело вздыхала и совершенно не понимала, за что хвататься. Аристократка была напугана до полусмерти. Всё ее былое высокомерие, кичливость и спесь сдуло ледяным ветром императорской немилости. Женщина нутром чуяла, что привычный, сытый мир рухнул, и как прежде уже никогда не будет.

— Прекрати мельтешить перед глазами! Собери свои драгоценности! — рявкнул на нее чиновник, проносясь мимо с саквояжем, набитым векселями.

Леди Торнтон вздрогнула и разразилась громкими, паническими причитаниями:

— Боги милосердные, за что нам это?! Да, золото мы с собой увезем, но как же быть с титулом?! А мое влияние? А мои связи при дворе?! — она схватилась за голову, глядя на мужа глазами, полными слез. — Мы… что же… мы теперь будем жить среди простых торгашей и простолюдинов?! Где-то в глуши, за пределами столицы?! Без балов и слуг?!

Заместитель главного казначея остановился как вкопанный. Его и без того красное лицо приобрело опасный, багровый оттенок. В груди старика вспыхнула такая слепящая ярость, что он был готов задушить собственную жену голыми руками.

— Идиотка! — заорал он на весь дом, брызгая слюной. Слуги в страхе вжали головы в плечи. — Тупая, обвешанная тряпками кукла! Речь идет о моей жизни! Императорская ищейка пущена по моим следам! А ты, дура, стоишь и переживаешь за какой-то жалкий титул и балы?! Завтра утром этот титул не спасет твою шею от топора палача!

В этот самый момент тяжелые входные двери с грохотом распахнулись. На пороге возник их единственный сын — Руперт.

Напыщенный, самодовольный парень двадцати пяти лет, одетый по последней столичной моде. Он родился у Торнтонов поздно, и именно поэтому родители холили и лелеяли его, сдувая пылинки. Парню позволялось абсолютно всё: он спускал отцовское (а точнее, казенное) золото направо и налево. И именно при помощи высоких связей отца Руперта не раз спасали из тюрьмы, когда он по пьяной лавочке зажимал какую-нибудь благородную девицу в темном углу или устраивал кровавые погромы в столичных увеселительных домах.

Увидев хаос, творящийся в гостиной, Руперт удивленно вытянул лицо.

— Это… что еще такое? — растерянно, слегка заплетающимся языком — видимо, снова после таверны — спросил он. — Отец, матушка, что происходит? Мы…

Но чиновник не дал ему договорить. Он в два прыжка подлетел к сыну, схватил его за грудки дорогого камзола и яростно зашипел прямо в лицо, обдавая запахом пота и страха:

— Немедленно заткнись и слушай меня внимательно! Живо иди в свою комнату и собирай всё самое ценное! Как только наступят сумерки, мы покидаем столицу. И больше сюда не вернемся. Никогда. Ты меня понял?!

Шок, исказивший самодовольное лицо сына, был бесценен. Парень побледнел, хмель из его головы выветрился в одночасье. Позади него громко, навзрыд всхлипывала мать, убиваясь по утраченному влиянию и невозможности вращаться в кругах знати. А перед ним стоял разъяренный отец, который, казалось, был готов прямо здесь и сейчас прибить их обоих. 

Лорд Торнтон с ужасом и глухим раздражением осознавал, насколько его супруга оказалась бестолковой пустышкой, и как неудачно сын пошел умом именно в нее!

Сборы в особняке продолжались до самого вечера.

Сундуков, мешков и кожаных баулов набралось столько, что пришлось спешно готовить три больших экипажа. Украл заместитель казначейства за эти годы предостаточно — на безбедную старость хватило бы еще и внукам.

План был прост: в первом, самом неприметном экипаже будет сидеть он с семьей, а два остальных, с усиленной охраной из личных наемников, будут доверху забиты золотом, документами и драгоценностями.

Для лорда Торнтона сейчас было главным лишь одно — покинуть пределы столицы. Выехать за тяжелые кованые ворота города, раствориться в ночной темноте тракта, а там уже можно будет вздохнуть спокойно, затерявшись в южных провинциях, где власть императора не так сильна.

Да, в масштабном воровстве, которое продолжалось много лет, участвовал далеко не он один. Половина совета сидела на этих золотых потоках. Но на других чиновников, тех, с кем он делил награбленное, ему было сейчас глубоко плевать — пусть выпутываются сами. Главное — спасти свою собственную шкуру и свое богатство.

Густые сумерки наконец опустились на столицу, укрывая ее темно-синей пеленой. Экипажи осторожно, в полнейшем молчании загрузили во внутреннем дворе, стараясь не привлекать внимания. Семья Торнтонов спешно заняла свои места в первой карете, и кортеж направился к южным воротам столицы.

Внутри экипажа царил полумрак и давящая тишина, нарушаемая лишь перестуком копыт.

Заместитель министра казначейства сидел, устало прикрыв глаза и массируя пульсирующие виски. Краем уха он вынужден был слушать бесконечные, заунывные всхлипывания своей супруги, которая всё никак не могла успокоиться, убиваясь, что навсегда покидает светский двор.

«Идиотка, — пронеслось в голове чиновника. Впервые за годы брака он почувствовал к этой женщине глухое, чистое отвращение. — Тупая, как пробка!»

Ему грозит мучительная смертная казнь, если элитные псы императора доберутся до его кабинета, а она, дура набитая, убивается о том, что больше не сможет хвастаться перед своими лицемерными подружками очередным заморским колье или изумрудным браслетом!

— Ты, может, здесь останешься?! — не выдержал старик. Он резко открыл глаза и злобно рыкнул на жену, не в силах больше терпеть это нытье.

Притихший сын, вжавшийся в угол сиденья, от гневного тона отца вздрогнул, но не проронил ни слова, предпочитая слиться с обивкой.

Жена прекратила выть. Подняла на мужа заплаканные, опухшие глаза и громко шмыгнула