Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Каждое движение давалось Софи с трудом, руки словно налились свинцом, когда она взяла заготовку. Но желание довести дело до конца горело в ней неукротимо. Поставила подставку на размеченное место, согнула руку в локте, положила на стол, а затем – склонила голову, чтобы глаза оказались на уровне ножек и могли разглядеть малейший зазор. Затем твёрдо сжала в руке резец, который Фридрих одолжил из своей сапожной мастерской. Сойдёт. Немногим отличается от её обычного инструмента.

Первый надрез. Только без паники. В тот первый раз, спустя три дня мучений, она была на грани срыва. Как такая мелочь может отнимать столько времени и сил? Теперь время не имело значения – лишь бы хватило мастерства.

После визита к виртуозу она зайдёт в «Мачакерхоф». К вечеру там наверняка будут завсегдатаи, видевшие Петера с Флорентиной в тот вечер. Может, они что-то подметили? Слово, намёк, неосторожную фразу, вырвавшуюся в хмельном угаре, – что-то, что докажет вину Петера? Она так на это надеялась.

«Сосредоточься», – оборвала он поток собственных мыслей, ведь соструганное дерево обратно не вернёшь. И ведь важна не только точность подгонки – сама высота подставки влияет на звук. Струны должны иметь достаточно места для колебаний, оставаясь удобными для зажима, вот и приходилось работать на глаз, рискуя снять лишнее.

Ещё не идеально. Ещё один надрез. Ещё один.

В глубине сознания Софи терзала невыносимая мысль, что завтра придётся идти в мастерскую Петера и начинать новую скрипку. От одной этой мысли сводило живот. Надо любой ценой вывести правду на свет, чтобы деверь с женой получили по заслугам.

Наконец-то. Ножки подставки слились с декой. Осталось подогнать высоту, а затем – выбрать размер прорезей, которые дилетанты принимают за украшения.

«Нужно придумать, как одурачить Петера».

Эти последние штрихи решали всё – ничуть не меньше, чем изгибы деки или положение душки. Она положила скрипку грифом к себе, прищурилась и на глаз определила идеальную высоту подставки, которую держала на месте одной рукой. Напряжение переросло в дрожь заимствованного грифеля, когда она делала пометку, а затем брала резец.

Если повезёт… Если придётся начинать заново – сегодня уже не успеть. Где она сейчас найдёт кусок клёна?

Всё сгорело. Вся её жизнь. И Петер заплатит за это. Она приложит все силы.

Ещё один надрез. Не слишком ли много? Не ошиблась ли с высотой? Софи искренне надеялась, что нет… Сейчас всё прояснится. Она разглядывала прорези подставки, уже вырезанные в виде изящных округлостей, напоминающих маленькие цветы. По ощущениям, нужно было снять ещё немного дерева. Совсем чуть-чуть. Даже один лишний щепок мог значительно изменить звучание.

По сути, было безумием пытаться предугадать звук скрипки Гварнери Паганини – тот самый, что навсегда врезался в её память, став частью её самой. Но именно в этом заключалось искусство скрипичного мастерства, та самая магия ремесла, которую она так любила. Это знание, эта страсть, это чувство счастья при завершении инструмента – никто не мог отнять это у неё. Теперь оставалось натянуть струны – к счастью, она заранее намотала их на колки, установить подставку, которая будет держаться за счёт натяжения, и настанет тот самый долгожданный момент, ради которого она трудилась и отдавала все силы. Любопытство, как зазвучит скрипка, было неудержимым, но разве она не разбудит детей, если начнёт играть? И всё же ждать больше она не могла. Никакого риска. Никакой возможности для деверя помешать завершению инструмента и передаче его Паганини.

Настал час. Скрипка лежала перед ней во всей своей красе, солнечный свет играл на лаке, рождая чарующие оттенки пламени и мёда. Сейчас она вдохнёт в неё жизнь. Софи поднялась на дрожащих ногах и благоговейно прижала скрипку к плечу.

Подняла смычок.

Глядя на спящих детей, она извлекла первую ноту.

И по комнате разлился прекрасный звук. Корпус скрипки вибрировал, передавая колебания её телу, – она чувствовала себя резонатором, будто инструмент оживал у неё в руках и пел в её теле. Мурашки пробежали по рукам и спине, словно холодный озноб, за которым последовало приятное тепло.

Звук был идеален. Абсолютно идеален. И, главное, неповторим.

Кристиан и Катерина крепко спали, пока она играла. Она не могла остановиться, и словно сама собой полилась мелодия, которую Паганини сочинил для неё. Минорные ноты сменялись весёлыми, почти озорными стаккато. Двое влюблённых, беззаботно танцующих вместе. Затем вновь минор, полный печали, и после финальной ноты слёзы снова потекли по её щекам. Будто все чувства, накопленные за эти дни и часы, вырвались наружу бурным потоком.

– Софи? – прошептал женский голос.

Она вздрогнула и обернулась к двери. Она даже не услышала, как вошла Анна Рёберг. Дети, привыкшие к звукам скрипки в доме, спали спокойно.

– Ты сделала это, – прошептала Анна облегчённо, но тут же насторожилась. – Почему ты плачешь? Разве звук не идеален?

– Да… – Голос её дрогнул. – Скрипка ожила. Она совершенна, совершенная копия любимой скрипки Паганини, именно такой, какой он хотел её видеть.

– Как чудесно! Поздравляю! Синьор Паганини будет счастлив, когда ты завтра передашь ему инструмент.

Как бы ей хотелось согласиться! Как бы ей хотелось провести эти ночные часы рядом со скрипкой… Завершить инструмент – всегда значит попрощаться с тем, что только что обрело жизнь. Но её решение было твёрдым. Радость Паганини смягчит её боль.

– Я не стану ждать. Риск слишком велик.

– Ты права, не стоит терять ни минуты. Я присмотрю за детьми и пошлю мужа за фиакром к Стефансплацу – тебе нужно безопасно доставить скрипку в Траттнерхоф.

Софи кивнула. Да, час прощания настал.

Глава 38

Сколько раз за последние месяцы переступала она порог Траттнерхофа? Хаберляйтнер, во всяком случае, до сего дня не удостоил её ни единой улыбки. Скудогубый как всегда, он встречал её в синем мундире за резной стойкой, украшенной интарсией.

Она прижимала к себе футляр от скрипки – тёмно-коричневый, кожаный, ещё не помеченный именем. Теперь предстояло пройти мимо этого цепного пса, терпевшего вторжение в свои владения, но не желавшего пускать её дальше. Взгляд Хаберляйтнера был подобен прицелу, ясно давая понять: пройти – не позволено.

– Честь имею, сударыня. – Ни капли приветливости. Голос его звучал как у офицера, перед которым хочется щёлкнуть каблуками и отдать честь.

– Добрый вечер, господин Хаберляйтнер, – отвечала она любезно, улыбаясь и как всегда стараясь не замечать его враждебности. – Я бы хотела видеть синьора Паганини.

Куда же ещё? – мысленно добавила она.