Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Сегодня и не было. Дело не терпит отлагательств.

Швейцар усмехнулся.

– Не терпит, ну конечно. Знакомые речи. Но на сей раз вам не так просто будет миновать меня. Уже за девять, а в этот час синьор Паганини не желает быть потревоженным. Да и вообще… вам не совестно?

– Простите? – Она вскинула брови.

Он оценивающе окинул её взглядом с ног до головы.

– Весь город знает, что вы лишились мужа в том пожаре, а вы не сочли нужным надеть траур?

– Мой супруг погиб лишь несколько часов назад, мои вещи сгорели вместе с домом, так что, даже если бы я хотела… да и вообще, какое вам до этого дело?

– Самое прямое, ибо, в отличие от вас, я знаю, что значит приличие. Тут не только траур… Вы околдовывали синьора Паганини месяцами, добились, чтобы он оставил жену, а теперь осмелились явиться к нему в неурочный час, когда ваш муж ещё и земле-то не предан! И в оправдание тащите с собой скрипичный футляр.

– Знаете что? – внешне спокойно ответила она. – Я бы на один день поменялась с вами местами.

– Как-как? – Теперь уже Хаберляйтнер опешил. – Зачем бы?

– Чтобы вы почувствовали, каково это – когда вас укоряют, женщину, у которой и без того нет сил, которая в одночасье овдовела, лишилась дома и всего имущества, которая не ведает, как жить дальше, и уж точно не помышляет о трауре, потому что не знает, как сделать хоть шаг вперёд… – Она глубоко вдохнула. – Чтобы вы поняли, каково это – когда вас попрекают нарядом и наговаривают, будто вы охотитесь за синьором Паганини. Вам бы стыдиться! У меня совсем иные причины быть здесь, но вам до них нет дела. А теперь пропустите меня к синьору Паганини.

– Не бывать тому. У меня есть правила и принципы, – отчеканил он.

Она заставила себя сохранить хладнокровие, не поддаваться на провокации этого бесчувственного сторожа.

– Быть может. Правила и принципы – вещь важная, господин Хаберляйтнер. Но я уверена, что даже у вас есть совесть. И, полагаю, в глубине души вы незлой человек. Собака, что лает, редко кусается.

С этими словами она попросту оставила его и направилась мимо стойки к лестнице, где остолбенелый паж ожидал её. Тут она обернулась к портье, который окаменел и не смог возразить. Быть может, ей вправду удалось его тронуть.

– Я сама найду дорогу, не так ли, господин Хаберляйтнер? И не тревожьтесь о нравах в вашем доме – я не намерена задерживаться. Мне ещё нужно в «Мачакерхоф»… И прежде чем вы вновь усомнитесь в моём вдовьем поведении, знайте: у меня веские причины идти туда. А теперь извините.

Неужели Паганини уже лёг? Даже после третьего настойчивого стука дверь не отворилась. В разочаровании она обхватила футляр. Не так она всё представляла. И главное – не хотелось держать скрипку у себя дольше.

Нет, не у себя… Её дома больше не было. Неужели Паганини нет в комнате? Или он вправду не желает, чтобы его беспокоили? Она постучала ещё раз… и замерла в ожидании.

Как раз когда она собралась уйти, послышались шаги.

Наконец дверь открылась.

– Софи, ты?

Он обратился к ней на «ты». От волнения у неё пробежали мурашки. Как реагировать? Она не могла заставить себя назвать его по имени. Паганини был в поношенном фраке и выглядел усталым.

– Я не вовремя? – спросила она, внезапно осознав, что не подумала, удобно ли ему принимать гостей так поздно.

– Нет, напротив! Я рад тебя видеть. Но что случилось? Почему в такой час? – Тут его взгляд упал на футляр. – Неужели… Когда ты?..

Она хотела ответить, но была так смущена его неожиданным «ты», что не могла вымолвить ни слова.

– Ты потеряла всё… и принесла мою скрипку? Боже, я не ожидал такого. Прими мои соболезнования… Как поживают твои дети?

Софи опустила глаза.

– Они плачут… – При мысли о них слёзы навернулись и у неё. – Как и я.

Она поспешно достала платок и промокнула глаза. Тут ей вспомнилось, что она так и не вернула ему его платок, хотя всегда носила его с собой. И кое-что она забыла: жирафа для Ахилла, он остался на подоконнике. Но наверняка ещё представится случай вручить подарок. Впрочем, сейчас всё это не имело значения, ведь она пришла по куда более важному делу.

Торжественный миг настал – тот самый, к которому она так долго шла. С облегчением, тихой гордостью и со слезами, что ещё не высохли на глазах, она вручила ему тёмно-коричневый футляр. Виртуоз принял его, но не спешил открывать.

– В последние часы я довела скрипку до совершенства и теперь желаю передать её в ваши руки, – твёрдо произнесла она. Разум её велел сохранять обращение на «вы» – эта дистанция была необходима, хоть сердце и рвалось к иному.

– Это хорошо, – тихо сказал Паганини, бережно положив футляр рядом со своей любимицей.

– Хорошо? – Она не поняла, тем более что он даже не взглянул на инструмент. – Вы о моём шурине? Я не хотела держать скрипку у себя дольше, чем нужно.

– Нет, я о том, что хорошо… что ты здесь. – И прежде чем она опомнилась, он притянул её к себе.

– Прошу, не надо… – шёпотом вырвалось у Софи. Голос вдовы говорил за неё, хотя сама она так жаждала его близости, чувствовать его объятья, руки… Она высвободилась из его нежной хватки. – Разве вы не рады скрипке? Не хотите сыграть? Услышать, как она звучит?

– Я знаю, как она звучит. Безупречно. Как il mio Cannonino. Ведь ты её создала. Лишь ты знаешь душу моей скрипки, ибо видишь мою собственную.

Но как раз в этом Софи сейчас сомневалась: хотя он и обнял её, но словно закрылся – это она ощущала ясно. А она? Или это её разочарование говорило, что они стали дальше? Женщина ожидала иной реакции. Столько души она вложила в этот инструмент, и, не будь этого заказа, не случился бы пожар, и муж её был бы жив. Но главный вопрос не давал покоя:

– Почему вы вдруг стали говорить мне «ты»?

– Scusi![37] Я не задумывался. Это шло от сердца, казалось правильным. Если тебе не по нраву…

– Я не знаю… вернее, знаю, но… не могу. Для меня вы – синьор Паганини.

– Жаль. Но, может, однажды ваше сердце передумает.

– Может… – мечтательно ответила она, прислушиваясь к себе. Но ещё одно не