Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Я знаю, о чём ты. – Кристиан глубоко вздохнул и взял сестру за руку. – Я верю, что для отца это было избавлением.

Тут Софи вновь разрыдалась, и все трое плакали, пока Катерина не проговорила:

– Я не хочу жить у дяди с тётей…

– И я тоже… – Кристиан взглянул на мать умоляющими глазами. – Тётя Флорентина стала такая странная… холодная. Раньше она была другой, поплакала бы с нами… А сейчас кричала, чтобы мы прекратили реветь – от этого отец не воскреснет.

Софи захотелось вскочить и тут же высказать Флорентине всё – но что толку? С нею и Петером нужно действовать иначе, хитро и продуманно, чтобы в конце концов они не ушли от возмездия. Как именно – она ещё не знала.

– Мы пойдём к Анне Рёберг, она ведь предложила нам приют. Там, правда, тесно…

– Но лучше, чем оставаться здесь, – твёрдо сказал Кристиан. – У меня дурное предчувствие… Мне кажется, дядя с тётей как-то связаны с пожаром и смертью…

– Тш-ш-ш… – приложила Софи палец к губам, бросая взгляд на дверь. – Не сейчас. Но клянусь вам, я не успокоюсь, пока не узнаю, как случился этот пожар. У меня есть догадки… И ещё… – Голос её стал едва слышным. – Ни слова дяде и тёте о том, что скрипка уцелела. Сегодня я её доработаю, но для вашего дяди буду делать вид, что делаю новую.

– А что потом? – спросил Кристиан. – Когда вы передадите скрипку господину Паганини, матушка. У нас ведь нет денег отстроить дом и мастерскую.

– Ты прав, – тихо подтвердила она.

– Синьор Паганини богат… – начала Катерина.

– Что за мысли! Я никогда не возьму у него столько денег. Да и к тому же он только что отдал целое состояние жене, чтобы выкупить у неё Ахилла.

Глаза детей округлились:

– Разве так бывает?

– Венский магистрат уже рассматривает бумагу. Хотя я и сама о таком впервые слышу.

– Ты выйдешь за Паганини? – напрямик спросила Катерина, заставив Софи потерять дар речи. Что вообще можно ответить?

– Я… – начала она. – Мы с маэстро ничего подобного не обсуждали, да и вообще… всё не так просто.

– Точно! – подхватил сын. – Паганини ведь странствующий музыкант, нам пришлось бы скитаться с ним по всему свету.

Дочь потрясла головой и ухватилась за руку матери:

– Я не хочу уезжать из Вены! Умоляю, матушка. Я боюсь чужих краёв. И когда отца будут хоронить здесь…

– Мы не хотим покидать Вену, – жалобно вторил сестре Кристиан. – Мы хотим снова обрести дом.

Слёзы вновь навернулись Софи на глаза. Она прекрасно понимала детей – как же она сможет вырвать их с корнем из родной земли, особенно после всех пережитых бед? Но это означало, что ей придётся отпустить Паганини. Пусть даже мысль об этом причиняла боль, возможно, так будет лучше.

Он – странник. Авантюрист, беспокойный дух, ведомый жаждой новых свершений. Родственная душа, да, но живущая совершенно иной жизнью. Человек, для которого оседлость – сущий ад, который никогда не пустит корни, которому нужна свобода птицы. Мужчина, которого она обязана отпустить. Возлюбленный, что навсегда останется в её сердце, но никогда не разделит с ней кров.

Теперь всё её существование принадлежало детям и восстановлению дома. Жизнь в разуме, покое и скромности. Жизнь в довольстве. Когда-нибудь они снова обретут счастье – если только судьба не распорядится иначе. А что, если счастье ближе, чем кажется? Может, в небесных чертогах было предрешено, что Пауль должен умереть, а Паганини – оставить жену?

Возможно, устав от странствий и болезней, маэстро останется в Вене? Император примет его при дворе с распростёртыми объятиями и щедрыми милостями. Может, счастье ждёт за ближайшим поворотом. Может, оно уже протягивает к Софи руки.

Какими бы ни были грядущие дни – надежда умирает последней.

Глава 37

Софи задёрнула шторы: вид из окна был ей невыносим.

Дети, измученные слезами, лежали на жалком ложе из соломенных тюфяков, что Анна Рёберг с мужем наскоро соорудили, натянув простыни. Они уснули, стоило им только коснуться этого бедного ложа, прямо среди белого дня. Для Софи же соседка освободила у окна столик, где обычно кроила ткани и раскладывала свои рукоделия.

Женщина замерла перед столиком, где теперь лежала скрипка, до завершения которой оставалось совсем немного. Именно здесь сидела Анна Рёберг, когда увидела пожар. «Не открывай шторы. Не смотри туда», – твердила себе Софи, но образ дома, сгоревшего дотла, уже навеки врезался в её душу. Она зажгла свечу, тревожное чувство сжало грудь, и она поспешно задула огонь, раздвигая занавески.

Свет был необходим для работы – а работа нужна была ей, чтобы не сойти с ума от горя и тревоги. Руки должны быть заняты делом, за которое можно ухватиться. Она села – и тут же ощутила тупую боль в бедре. Какая напасть на этот раз? Приложив ладонь, она нащупала твёрдый предмет. Ах, да – это же жирафик, которого она не успела отдать Ахиллу. Софи достала деревянную фигурку из кармана и поставила на подоконник, чтобы та отвлекала взгляд от пепелища.

Как только скрипка будет готова, Ахилл получит свой подарок. Её спящие дети сжимали в кулачках таких же жирафов, словно пытаясь удержать последний счастливый миг их прежней жизни. Слёзы подступили к глазам Софи. Ничто уже не будет как прежде, ничто. Разум давно это принял, но сердце отказывалось верить, вернее даже, не желало принимать. Может, это всего лишь кошмар, от которого она вот-вот очнётся?

Но нет. Теперь это её жизнь. Сколько страданий может вынести человек? Каждый раз, когда ей казалось, что хуже уже не будет, судьба подбрасывала новую лопату горя. Неужели этого мало? Неужели впереди ещё больше? У Софи оставалась лишь одна надежда: если всё пойдёт хорошо, вскоре у неё в руках окажется готовая скрипка, которую она немедленно отнесёт Паганини.

Но штрихи, остававшиеся для полного завершения скрипки, были непросты и требовали всего её мастерства. Подставка должна была встать на деке так, будто срослась с ней, а её ножкам – подобно корням – надлежало идеально повторять изгибы дерева. Для этого требовалось ювелирно работать резцом, пока ножки не прилягут к деке безупречно. Один неверный надрез – и всё насмарку, придётся делать новую подставку, а это кропотливый и долгий труд: несколько лишних граммов дерева могли изменить звучание.

Когда-то, будучи ученицей Пауля, Софи три дня безуспешно пыталась подогнать подставку. В конце концов она просто зарыдала над скрипкой, а молодой муж утешал, говоря, что через это проходят все подмастерья. Теперь же работа