Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

отпускало её. – Можно спросить? Что вы будете делать со скрипкой? Выбрали ли ученика, который будет на ней играть? Ведь грех – не дать ей жить, после всего, что случилось.

– Сперва я видел двоих – твоих детей. И скрипка должна была остаться у тебя, но…

Такая честь на миг лишила её дара речи, но она понимала, что он хочет добавить.

– Но теперь это невозможно, да. Мой шурин сделает мою жизнь адом, узнай он, что я его обманула и копия уже существует. – Вспыхнув надеждой, она добавила: – Ты мог бы остаться в Вене – со скрипкой. Тогда мои дети могли бы приходить к тебе, играть на ней… а я…

Она замолчала, осознав, что тоже перешла на «ты». Но это было… правильно.

– А я… – снова начала она, стараясь придать своему голосу ту осторожную нежность, с какой говорят о сокровенных мечтах. – Я могла бы навещать тебя. Заботиться об Ахилле, рисовать с ним картины, пока ты играешь при дворе… Император ведь примет тебя с распростёртыми объятиями…

– Софи… – прервал он её. – Твой шурин тогда и вовсе не даст нам покоя. Нет, я составлю бумагу, что отказываюсь от копии скрипки после того, как мастерская сгорела, – ведь я покидаю Вену.

– Ты правда не останешься? Решение окончательное?

– Да, я уеду.

Она с трудом сглотнула.

– Когда?

– Скоро, – коротко ответил он, повернувшись к кожаному врачебному саквояжу, стоявшему на красном дереве. Лекарства, видимо, уже были уложены. Он расстегнул золотые застёжки и достал конверт.

– Это для тебя. За скрипку… и не только. Здесь документ, с которым ты можешь обратиться в банк – в новое отделения Шпенглера, у самого собора Святого Стефана. Там для тебя оставлена сумма. На восстановление дома не хватит, но хватит, чтобы найти в Вене хорошее жильё и обустроить жизнь с детьми.

– Это слишком щедро… Я не могу принять такой гонорар.

Но в глубине души её сердце кричало только одно:

– Останься, прошу.

– Не могу.

– Почему? Если я докажу, что мой шурин поджёг дом и убил своего брата, он сгниёт за решёткой, а Флорентина разделит его судьбу как соучастница.

– Даже если… Я не могу остаться в Вене. Я болен. А умирать я поеду в Ниццу.

– Кто сказал, что ты умрёшь?

– Врач. Вчера, когда боли усилились, он осмотрел меня и сказал – мне осталось недолго.

– Что значит «недолго»? Врачи ведь ошибаются! Откуда он знает наверняка?

– Боль в челюсти была не от переутомления, как он думал сначала. Это опухоль. Она меня убьёт.

Желудок Софи сжался от боли. Но тут же мелькнула надежда.

– Врач уже ошибался однажды – может, и теперь диагноз неверен!

– Он верен, – тихо ответил Паганини. – Я чувствовал это с самого начала.

Что она могла сказать? Софи уже знала – его не удержать.

– Когда ты уезжаешь? Я хотя бы хочу попрощаться.

– Софи… – Он посмотрел на неё так пристально, что она утонула в его тёмных глазах. – Я ненавижу прощания. Ты знаешь почему. Я рассказывал тебе…

– Но между нами всё иначе…

– Да. Иначе. Больнее. Именно потому я не хочу, чтобы ты видела, как я угасаю. Ты и так страдала достаточно.

– А Ахилл? Кто позаботится о нём?

– Всё устроено. Опеку возьмёт его крёстный, граф ди Чезоле, мой старый друг – человек надёжный. А ещё я распорядился… После моей смерти копия моей скрипки перейдёт твоим детям. Мою «Пушку» я оставлю родному городу, пусть на ней больше никто не играет.

Слёзы выступили у неё на глазах при мысли, что хоть скрипка останется детям.

– Это великая честь, – прошептала Софи.

– Это такая малость, – ответил Паганини. Сделал шаг вперёд, взял её руку. – Поверь, я бы остался, если бы мог. Прожил бы жизнь с тобой.

– Так почему ты не сделаешь этого? – Голос её дрожал. Пронзённая невероятной болью, она попыталась отнять руку, но маэстро удержал её. Только он мог облегчить эту муку. Она схватила и его вторую руку. – Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Поверь, так лучше. Пусть я останусь в твоей памяти таким, как сейчас. Не умирающим. А тем, кто держал твои руки… и целовал тебя.

Глава 39

Она ещё чувствовала его поцелуй на губах, когда толкнула тяжёлую дверь «Мачакерхофа», полная решимости найти свидетеля, который раскроет её шурина. Едва переступив порог трактира, она услышала мужской голос за соседним столиком:

– Добрый вечер, фрау Савицкая. Иль мне зрение изменяет? Что вы здесь делаете?

Она резко обернулась и узнала классного наставника своих детей – высокого аскетичного мужчину с императорской бородкой и пронзительно-голубыми глазами за круглыми очками, которые вот-вот должны были свалиться с носа. Он критически оглядел её.

– Разве прилично являться сюда в день, когда вы лишились мужа? Полагаю, нет.

Она онемела от такой наглости, но господин Линдхорст, не дожидаясь ответа, с деланным участием добавил:

– Впрочем, примите мои соболезнования.

Но «учтивости» сего господина хватило лишь на слова – встать и подать руку вдове он не удосужился. Его спутник, директор школы Бергер, был полной противоположностью – бочкообразный, с бычьей шеей и лунообразным лицом. Как у такого человека могла быть та прекрасная дочь, в которую был слегка влюблён Кристиан? Она не спрашивала сына напрямую, но мысленно уже представляла эту умную девушку своей невесткой. Хотя с таким тестем… лучше не надо.

Директор медленно поднялся, церемонно склонился, протянул руку и выразил соболезнования – в отличие от своего подчинённого.

– Благодарю вас, – сухо ответила она. – И поверьте, у меня есть веские причины для этого визита. Впрочем, я же не спрашиваю, почтенный господин Линдхорст, как вы находите время для пивных посиделок в «Мачакерхофе» накануне учебного дня.

Она резко перешла к делу:

– Кстати, сообщаю вам официально: мои дети временно не будут посещать занятия.

Очки Линдхорста съехали на кончик носа (казалось, в детстве он слишком усердно ковырял в ноздрях).

– Ваши дети заболели?

– Что?.. – Она остолбенела.

– Не «что», а «простите», – язвительно поправил он.

Этот камешек сорвал лавину.

– Неужели вы серьёзно? – Её голос зазвенел. – Вы цепляетесь к словам, когда дети потеряли отца и кров? Они в слезах, они не могут сосредоточиться…

– Тем важнее отвлечь их учёбой. Школа – их долг.

– Ах вот как? – Её брови взлетели. – А когда мой муж был в Башне безумцев, вы пели иначе! Тогда дети «не смели» появляться в школе…

– Чтобы не сеять смуту! Но теперь…

– Теперь они в трауре, – перебила она. – И останутся дома, сколько я сочту нужным.

Линдхорст щёлкнул по очкам, возвращая их на место.