Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Фрау фон Савицкая? – Она вздрогнула, услышав в темноте незнакомый голос. – Мы как раз направлялись к вам.

От неожиданности у неё екнуло сердце. Перед ней стояли двое гражданских стражников в сизо-голубых мундирах, с белыми шарфами и оружием на поясе.

«Только не новые несчастья», – мелькнуло в голове. Что ещё могло случиться? Неужели Петер пробрался в дом Рёбергов? «Не нужно скакать впереди экипажа, – приказала она себе. – Дыши».

– Да, в чём дело? – с трудом выдавила она.

– Вам нужно пройти с нами.

– Но я же ничего не совершила! – воскликнула она. – Мой шурин… – Если у того хватило наглости обвинить её в преступлении, за которое теперь её арестовывают…

– Нам нужны ваши показания. По наводке господина Майенхёфера мы только что задержали вашего шурина с супругой. Если у вас есть сведения, которые могли бы их…

– Как раз наоборот! – вырвалось у неё, пока она осмысливала услышанное. Майенхёфер… Владелец трактира всё-таки передумал. Донёс на них, в его душе нашлось место состраданию, как и у Хаберляйтнера. Кто бы мог подумать. Если бы Майенхёфер стоял сейчас перед ней, она бросилась бы ему на шею.

– Нам нужно зафиксировать ваши показания, уважаемая фрау фон Савицкая, и допросить других свидетелей, которых указал господин Майенхёфер. Но похоже, ваш шурин с женой сделали последние шаги на свободе.

– Для меня же это первые свободные шаги, – пробормотала она.

– Простите? – приподняв брови, переспросил более высокий стражник.

– Так, ничего, – ответила она, радуясь, что он не стал допытываться. В этот миг она осознала: этот момент принадлежал только ей.

Это был первый шаг в её новую жизнь. Теперь оставалось лишь идти – пока однажды она не сможет сказать: «Я счастлива. Я на своём месте».

Глава 40

Двенадцать лет спустя,

13 мая 1840 года

Письмо из Ниццы.

Почтальон сиял, вручая Софи конверт, словно драгоценность.

– Хорошее начало недели! Такое не каждый день получают.

Она взяла письмо с удивлением. Двенадцать лет – ни единого слова от Паганини. Все её письма в Ниццу остались без ответа. Вопрос «почему» сводил её с ума. Неужели он просто решил исчезнуть? Но он же любил её, она знала!

Сначала думала – с ним что-то случилось. Иного объяснения не было. Она даже обратилась к Хаберляйтнеру – тот, под предлогом найденного при уборке рубинового кольца, написал Паганини. Ответ пришёл мгновенно: маэстро заявил, что никогда не владел таким кольцом, ибо жена его желала только бриллиантов. Он был жив. И не писал ей. Она – вдова, он – свободен. Что мешало им? Зачем причинять такую боль? Эти вопросы мучили её месяцами. Она почти собралась в Ниццу – но страх стать «второй Анджолиной» остановил её.

Она воображала диалоги с ним, сама придумывала ответы… Пока однажды не осознала: мечта о совместной жизни теплилась лишь в ней. Он не давал обещаний – ни о встречах, ни о письмах, ни о будущем. Напротив. В последний раз он ясно сказал: он тяжело болен. Не хочет, чтобы она видела его страдания. Не хочет, чтобы она бросила Вену – ради его смертного одра.

Прошло двенадцать лет. Двенадцать лет, когда любой из них мог изменить всё. Но она тоже отступила – затаив боль, чтобы жить дальше.

А теперь – этот конверт. Она хотела вскрыть его, но, увидев имя Ахилла, замерла. Только не это… Что, если Паганини, любовь её жизни, умер – без последнего «прости»? Сколько сейчас Ахиллу? Тогда ему только исполнилось три. В июле будет пятнадцать. Слишком рано терять отца. Хотя… Может, он пишет по иному поводу?

– Ну, какие вести принёс почтальон? – не поднимая головы, спросил Кристиан. Он вырезал эфы на деке. – Ещё заказ? Скоро перестанем справляться.

Он смеялся. Благодаря ему мастерская Савицких процветала, как в лучшие годы – нет, даже больше. После учёбы в Кремоне он стал мастером. Теперь у него двухлетняя дочь, но жена Клара, дочь бывшего директора школы, умерла в родах. Катерина, его сестра, осталась незамужней, работала в мастерской и растила малышку как свою. Сейчас они с Анной-Фредерикой отнесли скрипку пятнадцатилетнему сыну Штрауса.

– Письмо из Ниццы, – глухо сказала Софи. – От Ахилла.

Кристиан опустил напильник.

– Это не к добру…

Она застыла посреди комнаты, едва заметно качнула головой, потом кивнула.

– Боюсь, ты прав.

Она протянула сыну конверт.

– Открой ты. Я не решаюсь.

Он выполнил просьбу. Читая, застыл с открытым ртом. Она уже пожалела, что не вскрыла письмо сама.

– Хорошие новости или плохие? Говори же, что он пишет!

Кристиан глубоко вздохнул.

– Ахилл просит тебя немедленно приехать в Ниццу. Его отец надеялся, что климат Ривьеры облегчит его страдания, но вот уже полгода, с ноября, он не встаёт с постели. Всё лечение бесполезно. Силы покидают его с каждым днём. Врачи, посещающие его с начала месяца, каждый раз уходят с уверенностью, что больше не застанут его в живых.

Он сделал паузу, голос охрип.

– Но тело отца, пишет Ахилл, цепляется за жизнь. Врачи спорят о диагнозе: одни говорят о туберкулёзе гортани как мучительном последствии лёгочной чахотки, другие – о язвах. Писать он уже не может. Для Ахилла чудо, что отец вообще прожил с болезнью так долго.

Кристиан сглотнул ком в горле.

– Более десяти лет он борется. Ахилл уверен: смерть будет для него избавлением, хоть ему всего пятьдесят восемь.

В мастерской повисло молчание.

– Ахилл не отходит от него. Кроме врачей, отец никого не допускает к себе. Но… – Кристиан перевёл дух, – у него есть последняя просьба. Он хочет попрощаться.

– Со мной? – Голос Софи дрогнул.

Щемящая боль сдавила ей сердце. Не раздумывая ни секунды, она решительно произнесла:

– Я еду. Беги к собору Святого Стефана, найми фиакр. Я пока соберу вещи.

– Мне не сопровождать тебя?

– Это больше тысячи километров! Две недели пути… – Она замолчала, не решаясь договорить: а вдруг не успею? – Вернусь не раньше чем через месяц. Ты не можешь оставить Катерину одну с мастерской на такой срок.

Она опустила глаза – пол под ногами расплылся в слезах.

– Этот путь я должна пройти одна.

Глава 41

Ницца, 27 мая 1840 года

Когда Софи наконец добралась до Ниццы, усталость как рукой сняло. Слетев с подножки птицей, она проводила взглядом кучерa, направлявшегося по прямой, как стрела, улице Ру-дю-Гувернеман к Ниццкому собору, чья белая стройная колокольня возвышалась над храмом, словно страж и указатель пути.

Они