Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Думаю, – тихо проговорила Софи, – он хочет, чтобы я сыграла на его скрипке ещё раз. Но не сейчас. А когда… – Голос её сорвался.

– Отец, ты хочешь, чтобы Софи сыграла на твоих похоронах? – мужественно произнёс Ахилл то, чего она не могла выговорить. – После этого скрипка отправится в музей, а смычок останется у Софи?

Никакой реакции.

– Отец, ты этого хочешь? Ты меня слышишь?

Ахилл беспомощно посмотрел на неё.

Она едва заметно покачала головой – ещё не готова была поверить. Но время ушло, и им не суждено было узнать наверняка, каким был последний замысел скрипача дьявола.

Софи накрыла своей рукой руку возлюбленного – так их ладони вместе легли на скрипку. Внезапно он вздохнул, из горла вырвался хриплый звук – будто пытался что-то сказать.

– Ты меня слышишь? – настойчиво спросила она. – Ты хочешь, чтобы я сыграла на твоих похоронах? Это твоя последняя воля?

Паганини с трудом немного согнул шею. Кивнул! И вдруг открыл глаза. На этот раз взгляд его не блуждал – маэстро смотрел прямо на неё. Как при первой встрече, они понимали друг друга без слов. В этих взглядах было всё: любовь, которую приходилось скрывать, которой не суждено было сбыться, для которой теперь слишком поздно. И всё же они знали – эта любовь останется навсегда.

Последнее лёгкое сжатие руки. Последний взгляд. Последний вздох… и великая любовь её жизни ушла. Нежным движением она закрыла ему глаза.

В тот день колокола молчали.

Эпилог

Вена, 28 марта 1878 года

Пятьдесят лет спустя после приезда Паганини в Вену

С тех пор как Жозефине на прошлой неделе стукнуло двенадцать, мир казался ей куда пестрее и увлекательнее. Но самым главным – неизменно главным – оставался яблочный штрудель с ванильным соусом от прабабушки Софи. Его она могла есть каждую пятницу после школы, сидя на широком подоконнике в дедушкиной скрипичной мастерской и наблюдая, как старик Кристиан ковыряет стружку.

Как только тарелка опустошалась, она, по обыкновению, подавала ему инструменты и закидывала вопросами – чтобы он забыл спросить про уроки. Мать, конечно, сердилась, забирая её под вечер, но ругаться сил уже не оставалось: после изнурительных репетиций в придворном оркестре, где она была первой скрипкой, ей приходилось ещё и возиться с ленивыми учениками.

Но сегодня что-то было не так. Дедушка выглядел непривычно мрачным, а на вопрос, будет ли штрудель, лишь печально покачал головой и сказал, что его мать, её прабабушка, вот уже неделю слишком слаба, чтобы встать с постели. Он и его сестра Катерина ухаживали за Софи по очереди, день и ночь. Только что Катерина отнесла ей наверх любимый куриный бульон и шоколадный пудинг, но он не надеялся, что та съест больше ложки. Тут Жозефина поняла: сегодня мир надел траурное платье.

Внезапно раздался стук.

Дедушка Кристиан отложил рубанок и направился к двери.

– Ахилл! Как хорошо, что ты смог так быстро приехать в Вену.

В мастерскую вошёл мужчина лет пятидесяти, с чёрной копной кудрей и густой бородой, и обнял деда. Они, казалось, были знакомы, но Жозефина не могла взять в толк, кто этот странный незнакомец с таким необычным именем.

– Это сын Никколо Паганини, – пояснил дедушка Кристиан, снимая с гостя заснеженный плащ.

– Паганини? – Жозефина насторожилась. Имя ей было знакомо. – Это тот, который с дьяволом якшался?

Дедушка устало вздохнул.

– Нет, не якшался. Маэстро Паганини дал сотни концертов по всей Европе, никто не играл, как он, до сих пор никто не превзошёл его, а он был куда больше, чем все эти слухи, которые его преследовали и от которых он так страдал.

– Откуда ты это знаешь, дедушка?

– Потому что я знал его – и очень хорошо. Он был в Вене, когда я был в твоём возрасте, а твоя прабабушка была ещё молодой женщиной. Но теперь иди сюда, поздоровайся с этим добрым человеком, а потом сбегай на кухню, принеси ему хлеба, колбасы и стакан вина. Ахилл проделал долгий путь. Он приехал из Италии.

Незнакомец внимательно разглядывал Жозефину, и она гадала, понимает ли он её язык. Карие глаза его смотрели приветливо, но диковатая внешность и что-то неукротимое во взгляде смущали её, и она поспешила ретироваться на кухню.

– Как Софи? – услышала она вопрос гостя на удивительно чистом немецком и поняла, что ответ предназначен не для её ушей.

Когда она вернулась с едой, дедушка сказал:

– Ахилл хочет сначала навестить твою прабабушку, проведать, как она. Подожди нас здесь. Можешь отрезать себе колбасы – и есть без хлеба.

Жозефина подошла к уголку с печью, которую в эти дни топили нещадно, и поставила поднос на дубовый стол.

– Почему мне нельзя с вами?

– Потому что твоей прабабушке нехорошо…

«Нехорошо» – это, по её нынешним меркам, было мягко сказано.

– Ты хочешь сказать, она умирает?

Дедушка молчал, словно скала.

Почему он не говорит правду? Если уж этот Ахилл приехал аж из Италии… Хотя девочка всё ещё не понимала, какое отношение он имеет к прабабушке. Имя Паганини никогда не срывалось с губ Софи. С другой стороны, в прошлом году прабабушка ездила в Геную, где когда-то долго жила. Может, это связано?

– Дедушка, ты можешь сказать мне правду, я уже не маленькая! И я тоже хочу попрощаться с прабабушкой – я ведь её очень люблю.

Дедушка кивнул.

– Ты права, прости. Я становлюсь как моя мать – она тоже всегда прятала правду, чтобы защитить меня. А мне правда всегда была милее… Ладно, пошли.

С тех пор как прабабушка вернулась из Генуи в родной город, она жила с дедушкой Кристианом и его сестрой Катериной в доме неподалёку от собора Святого Стефана – в том самом доме, что пятьдесят лет назад, после пожара, отстроили заново при деятельном участии венских горожан, как ей рассказывали.

Почему прабабушка когда-то уехала в Геную и провела там полжизни – об этом она молчала, отделывалась общими словами, говорила только, что работала там в музее, а вернулась потому, что заболела и врачи отвели ей недолгий срок. Ни Кристиан, ни Катерина не рассказывали ничего более. Жозефина чувствовала: это больное место семьи. Казалось, там таилась рана, прикрытая покрывалом молчания – чтобы не так ныло. А ей так хотелось узнать, что же там произошло, так хотелось услышать историю прабабушки, которая к тому же умела рассказывать так захватывающе, что послеобеденные часы пролетали незаметно.

С первого дня