Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

договорились, что кучер напоит лошадей на просторной площади перед собором, разузнает о ночлеге и будет ждать её там. Две недели в пути. Двенадцать ночёвок – от соломы в сарае до удобной кровати в постоялом дворе. В Венеции, на полпути, сменили лошадей – их предстояло забрать на обратном дороге. Под Генуей, в двух днях езды от цели, сломалось колесо, пришлось менять.

И с каждым часом она мучилась вопросом: жив ли ещё человек, которого любила как никого другого, или она опоздала? Софи подняла глаза на четырёхэтажный жёлтый фасад с двумя скромными железными балконами. Ставни на втором этаже были закрыты. Это могло значить всё что угодно, успокаивала она себя – послеполуденное солнце палило нещадно, и в тёмно-синем платье ей было душно.

В дорожном мешке лежало и траурное платье. Скоро она узнает от Ахилла, успела ли хотя бы на похороны, сможет ли проститься у могилы Паганини.

Но вот и дом, к которому она так спешила. Массивная дубовая дверь была приоткрыта. С замиранием сердца Софи ступила в прохладный полумрак подъезда. Теперь её знобило. Пахло сыростью и плесенью – или это сладковатый запах смерти примешался к затхлому воздуху. Сквозь решётчатое окошко на первом этаже пробивалось ровно столько света, чтобы разглядеть таблички на дверях. На третьем этаже она нашла нужную.

«Паганини».

Теперь она медлила, боясь узнать правду. Из-за двери не доносилось ни звука, только птичьи трели, оживлённые голоса и цокот копыт с улицы. Прислушавшись к себе, Софи почувствовала: её возлюбленный ещё жив. Незримая нить между их душами хоть и истончилась за годы разлуки, но ещё не порвалась – по крайней мере, ей так казалось. Она бы обязательно ощутила, если бы его душа уже вознеслась на небеса.

Женщина подняла руку, чтобы постучать – и вздрогнула, когда вблизи пробили церковные куранты. Глухой бой, казалось, заставил содрогнуться стены дома.

Три часа. Дождавшись последнего удара, она постучала. Дверь тут же распахнул Ахилл, словно он стоял за ней всё это время. Маленький Ахилл, которого она не видела двенадцать лет и которому через месяц исполнится пятнадцать. Перед ней теперь стоял статный юноша, ростом практически с отца, такой же худощавый, с чёрными вьющимися волосами до плеч – хоть и не такими буйными, как у маэстро.

– Софи! Наконец-то!

«Наконец-то», – подумала Софи, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. В этом слове слышалась надежда.

– У него сейчас священник, – прошептал Ахилл. – Ты как раз вовремя. Я послал за Каффарелли, чтобы он принял у отца последнюю исповедь. Священник настоял остаться с умирающим наедине, хотя отец едва может говорить. Уже год как я его голос. Сначала он ещё писал – только я мог разобрать его почерк, – а теперь и писать сил нет. Общаемся взглядами и жестами. Получается отлично – словно отец говорит со мной.

– Вы всегда были близки, – с умилением ответила Софи. Она не могла оторвать взгляда от этого юноши. В её памяти он всё ещё был малышом! Перед мысленным взором встала картина: он бегает по мастерской в Вене, потом рисует для неё картинку. Кажется, это было вчера. – Ещё двенадцать лет назад твой отец говорил мне, что скоро умрёт, – начала она.

– Теперь уже действительно скоро. Его тело изъедено ртутными лекарствами, он почти не спит, опиум больше не помогает от спазматического кашля, лихорадка, разросшиеся ткани в гортани и нижней челюсти. Врачи говорят о неизлечимых язвах.

– Как ужасно! И ты ухаживаешь за ним один? Или есть помощники?

– Граф ди Чезоле, друг отца, поможет с формальностями и похоронами. А в остальном я справлюсь сам.

– А твоя мать? Она жива?

– Да, – односложно ответил Ахилл.

– Разве она не должна быть рядом? Ты ведь её родной сын.

– С тех пор как отец «выкупил» меня у неё, она считает иначе – для этой женщины я не существую. Да и я сам почти не помню её. Когда родители расстались в Вене, мне только-только исполнилось три. – Он задумался. – Тогда и ещё долго после я надеялся, что ты станешь мне новой матерью. Но судьба распорядилась иначе.

С болью в сердце она обняла мальчика, к которому ещё тогда привязалась всей душой.

– Да, судьба-злодейка, – прошептала она охрипшим голосом.

Ахилл с усилием улыбнулся и взглянул на дверь, за которой лежал его отец.

– Надеюсь, ты скоро увидишь его. До вчерашнего дня он каждый день показывал на скрипку – я понимал, он хочет знать, когда ты приедешь. Я утешал его, что написал тебе и ты наверняка в пути. Но сам не знал, сколько это займёт времени. Отец уже потерял счёт дням. Сегодня утром он несколько раз показывал на часы, и я называл ему время, говорил, что сегодня среда, 27 мая. Впервые он указывал не на скрипку, а только на часы. Мне стало не по себе, и я спросил, не позвать ли священника. Он слабо кивнул. Глаза уже не открывал.

Софи слушала, затаив дыхание. Теперь ей нужно было перевести дух.

– Как долго священник уже там?

– Полчаса, наверное. И, признаться, я начинаю беспокоиться.

– Зачем ему столько времени, если твой отец не может говорить?

– В том-то и дело. Сначала я вошёл с ним. Увидев отца, Каффарелли стал говорить странные вещи. Мол, дьявол уже схватил умирающего за горло, а учитывая слухи, которые десятилетиями ходят об отце, он, как священник, должен опередить Сатану. Хочет спасти окаменевшую душу для Церкви, но теперь дорога каждая минута. С этими словами он выпроводил меня.

– Это и правда странно. Что нам делать? Войти?

– Лучше подождём. Не стоит мешать священнику. Нам, мирянам, не место в таких делах. Я хочу, чтобы отец попал в рай.

– Звучит разумно, – согласилась она, хотя сомневалась в этом. Впрочем, решать должен был Ахилл.

– Может, принести тебе что-нибудь выпить? – спросил он. – Ты проделала долгий путь. Можем подождать на кухне.

Софи уже собиралась ответить, поблагодарить за заботу в такой момент, как вдруг дверь распахнулась, и священник буквально вылетел из комнаты в таком смятении, что чуть не сбил их с ног.

Каффарелли остановился, тяжело дыша, и перекрестился.

– Ваш отец только что признался мне, что заключил союз с дьяволом.

– Что? – Ахилл остолбенел, не в силах вымолвить ни слова.

– Это же полный абсурд, простите, – вмешалась Софи. – Мы ведь не в Средневековье живём.

– Мой отец не может говорить, этого просто не может быть! – выкрикнул Ахилл, теряя самообладание.

Софи старалась сохранять спокойствие. Католическая набожность в её глазах всегда граничила с мракобесием, но это уже переходило все границы. Оставить такое