Вершитель хаоса - Марина Адлер

Я смотрю на него, но Принц уже ведет меня дальше, к возвышению, где на троне сидит Королева Пик.

Она неподвижна, как статуя, которой разрешили дышать. Черное платье расползается по ступеням у трона, словно разлитые чернила. Высокий воротник обрамляет ее лицо, темное и совершенное, как черный фарфор. На губах — темная помада, на пальцах — массивные кольца, острые, похожие на когти. Ее бледный взгляд касается меня. Сначала лица. Потом шеи. Затем очередь доходит до платья. Я невольно напрягаюсь, ожидая насмешки, холодного слова, которое может разрезать на части перед всем залом.

Но Королева чуть склоняет голову и улыбается. Легко, едва заметно. От этого мне становится страшнее, чем если бы она рассердилась.

— Черный тебе идет, Элис, — произносит она, и ее голос разливается вокруг, как дым. — Не каждая смертная умеет носить наш цвет, и не потеряться в нем как блеклое пятно. Ты удивляешь меня.

Я делаю реверанс. Получается хорошо, достаточно правильно, чтобы не оскорбить правительницу.

— Благодарю, Ваше Величество.

Принц рядом склоняется изящнее, чем любой человек. Не человек вовсе.

— Я говорил, матушка, что она будет прекрасна.

— Ты всегда говоришь то, во что хочешь верить сам, — отвечает Королева, не глядя на него. Ее глаза остаются на мне. — Но сегодня я склонна согласиться.

Я не знаю, как реагировать на похвалу от существа, которое может приказать отрубить мне голову с той же интонацией, с какой просит подать вино.

— Вы обещали мне свободу, — говорю я тише, чем хотела, но слова все равно падают между нами тяжело. — Вы обещали, что если я пройду испытание

— И я держу слово, — перебивает она мягко.

Слишком мягко. Я поднимаю взгляд. Королева улыбается шире.

— Сегодня твое испытание — мой сын.

Мир замирает. Нет, музыка не прекращается. Шуты продолжают кривляться. Акробатка под потолком делает сальто и разбрасывает искры конфетти из рукавов. Кто-то смеется. Звенит бокал. Скрипят каблуки танцующих, скользя по зеркальному полу.

Но во мне все становится неподвижным. Во рту пересыхает.

— Ваш сын? — повторяю я.

— Ты слышала меня.

Я чувствую, как рука Принца на моей ладони сжимается чуть сильнее. Не больно. Почти ласково. Но это прикосновение вдруг кажется пленом.

— Вы сказали, что дадите мне шанс уйти, — произношу я. — Вы обещали не держать меня здесь.

— Я и не держу, — говорит Королева. — Я лишь смотрю, куда ты сама пойдешь, когда перед тобой откроются двери.

Ее слова похожи на шелк, намотанный на горло, чтобы в нужный момент начать им душить. Я понимаю. Не сразу. Но понимаю. Она не собирается просто сломать Хаоса. Ей мало его воли, боли, падения. Ей нужна не только его капитуляция. Ей нужно доказательство, что все, к чему он прикасается, можно забрать. Перекрасить. Поставить рядом со своим троном. Меня. Не как пленницу. Как трофей. Как живое свидетельство того, что даже властителя хаоса можно лишить самого дорогого.

Сердце сжимается от этой мысли. Я не хочу быть чьим-то доказательством. Ни его. Ни ее. Ни, тем более, Принца.

— Танцуйте, — повелевает Королева, и в этом слове нет приказа, но весь зал его слышит. — Пусть праздник начнется по-настоящему.

Принц поворачивается ко мне. Его лицо сияет вежливым удовольствием. Глаза светлые, глубокие, обрамленные длинными ресницами, смотрят на меня с таким вниманием, будто кроме меня в этом зале не существует ни одного существа. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы улыбка казалась искренней. На щеке появляется еле заметная ямочка. Он прекрасен — и прекрасно знает об этом.

— Позволишь? — спрашивает он.

Я хочу сказать «нет», но вокруг нас уже расступаются гости. Музыка меняется. Становится медленнее, ниже, словно уплотняет воздух. Скрипки тянут первую ноту так, будто вытягивают незримую нить прямиком из моего сердца. Я кладу руку ему на плечо. Он кладет ладонь мне на талию. И мы начинаем танцевать. Принц ведет безупречно. Каждый шаг точен, каждый поворот выверен. Он не тянет меня, не заставляет, не демонстрирует силу. Напротив — он будто предлагает мне двигаться в такт, и мое тело, предательски, принимает его инициативу с первого движения.

— Ты немного напряжена, — говорит он, склоняясь ближе. Его дыхание интимно касается виска.

— Удивительно, правда? – с сарказмом спрашиваю я.

— Я хотел бы, чтобы тебе было приятно.

— Ты хотел бы, чтобы я забыла, где нахожусь.

Он тихо смеется.

— Разве это не одно и то же?

Я смотрю ему в глаза. Он улыбается мягче. Почти печально. Брови слегка приподнимаются, как у человека, которого несправедливо обвинили. Но в глазах — внимательность. Не обида. Не нежность. Расчет.

Он изучает меня. Не снова, а всегда.

— Ты сегодня непривычно стойкая, — произносит он.

— А ты непривычно услужливый.

— Мне нравится быть приятным для тебя.

— Тебе нравится побеждать, — бросаю с укором я.

Его улыбка не исчезает, но становится тоньше. На мгновение уголок его губ дергается, как будто коснулась скрытого пореза. Пальцы на моей талии замирают на долю секунды. Потом он вновь безупречен.

— Разве одно исключает другое?

Мы кружимся мимо дамы в алом платье. Ее маска в форме сердца поворачивается вслед за нами. За прорезями глаз — темнота. Не тень. Именно темнота, плотная и голодная.

Я заставляю себя смотреть на Принца. На его подбородок с едва заметной ямочкой. На губы. На длинную линию шеи. На светлые волосы, убранные назад, но все равно падающие одной прядью на лоб. Он выглядит как человек, которому поклонялись бы добровольно, если бы не знали, что за этой красотой скрывается. Но я знаю, помню его покои, то, что видела: холод, страх. Помню, что он может быть обаятельным, не переставая оставаться чудовищем. И потому чары цепляются за меня хуже, чем раньше.

Я улыбаюсь ему. Отвечаю. Позволяю вести себя по залу. Но внутри держусь за все острые воспоминания, как за шипы, которые не позволяют утонуть. Принц замечает это. Конечно, замечает

Его взгляд становится пристальнее, зрачки расширяются, поглощая почти всю небесно-голубую радужку. Улыбка остается на месте, но теперь похожа на маску, которую держат изнутри. Он склоняет голову набок.

— Интересно, — шепчет он.

— Что именно?

— Корона не восстает на твоем челе.

У меня холодеют пальцы на руках.

— Какая корона?

— Не притворяйся, Элис. Ты уже