Вершитель хаоса - Марина Адлер

Я вздрагиваю. Он замечает, но ничего не говорит. Только убирает платье в сторону. Серебряное осматривает дольше.

— Слишком похоже на просьбу о пощаде, — говорит он, а я все пытаюсь понять, по какому критерию этот странный мужчина судит о цветах нарядов. Или же Снова пытается отвлечь? «Хитрец» — улыбаюсь про себя, но его старания все больше умиляют, как бы не противилась этим странным повадкам.

— А синее? — подыгрываю я.

— Слишком похоже на побег. А ты пока никуда не бежишь.

— Как обнадеживает твое «пока».

— Я стараюсь, — улыбается он еще шире и подмигивает мне.

Он подходит к шкафу, хозяйничая в моей комнате как в своей. Распахивает створки шире, хотя уверена, что там минуту назад не было ничего, кроме пустоты. Теперь же внутри висит черное платье. Одно единственное.

Я смотрю на него.

Оно не похоже на остальные. В нем нет придворной сладости, нет пышности ради вычурности. Ткань глубокая, матовая, словно вырезанная из ночи. Лиф расшит тонкими темными нитями, которые при свете кажутся то шипами, то узором. Юбка ниспадает мягко, но в каждом ее движении угадывается неяркое свечение темного фиолетового.

— Это откуда?

— Из шкафа.

— Хаос.

— Из правильного шкафа, — сдается он и снимает платье рассматривая более скрупулёзно.

— Надень.

Я принимаю его, и ткань кажется почти невесомой.

— Черное? На бал к Королеве Пик? Это выглядит как добровольное принятие ее власти.

— Нет, — усмехается Хаос. Пусть помнит, что ты не подарок в праздничной упаковке.

Я смотрю на платье, потом на него.

— А если она разозлится, что не выбрала один из предложенных ею нарядов?

— Она разозлится в любом случае. Вопрос только в том, будешь ли ты при этом выглядеть как жертва или как дурное предзнаменование.

Я неожиданно улыбаюсь. Слабо, почти против воли.

— Ты умеешь утешать.

— Нет. Просто рядом со мной ходячие проблемы в виде дерзких Элис обычно выглядят более стильно, — саркастично замечает он.

Я качаю головой и ухожу в ванную.

За закрытой дверью тишина становится другой. Не безопасной — такой тишины в этом дворце, кажется, не существует, — но хотя бы личной. Я кладу платье на край мраморной раковины и смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное. Глаза слишком большие. На губах нет цвета, они серые. Я выгляжу так, словно оставила часть себя в том коридоре у двери принца. Может, так и есть. Но теперь четко понимаю, отчего Хаос так старался взбодрить меня перед балом.

Я умываюсь холодной водой. Раз. Второй. Третий. Но воспоминания о девушках за дверями спальни Принца Пик не смываются. Они становятся только четче. Кровь плывет в полумраке комнаты по черному полу. Крик вздрагивает отчетливым звуком страдания на истерзанных нервах. Паника расцветает внутри как алая роза, выкрашенная кровью. Пытаюсь расстегнуть платье, в котором была, и пальцы не слушаются. Пуговицы скользят. Дыхание снова сбивается.

«Тише», — говорит внутри чужой голос. Я резко закрываю глаза. «Нет. Нет. Я здесь. Я в ванной. За дверью Хаос. Я не на цепях. Я не в его комнате. Я жива. Пока» — пытаюсь убедить себя, глядя в отражение. Но это «пока» застревает в голове, как нож.

Я переодеваюсь медленно. Черное платье садится настолько точно, будто было сшито не по меркам, а по личным страхам. Ткань холодит кожу, потом согревается. Я застегиваю последние крючки, снова смотрю в зеркало.

И не сразу узнаю себя.

В этом платье моя бледность больше не кажется слабостью. Она становится резкой. Глаза — темнее. Плечи — прямее. Я похожа не на девочку, потерявшуюся в сказке, а на человека, который наконец понял: сказка хочет его сожрать. И этот человек всё равно идет дальше, сражается, хоть и все тело болит от усталости.

Я выхожу. Хаос стоит у окна, отвернувшись. За стеклом темнеет фиолетовое небо. Вдалеке дворцовые сады похожи на черные кружева, расстелившиеся по земле. Когда он оборачивается, его насмешливая маска на мгновение трескается. Совсем на мгновение.

Но я замечаю. Он смотрит на меня молча.

И почему-то от этого взгляда становится труднее дышать, чем от всех возможных слов, которые мог бы произнести.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как щеки предательски теплеют. — Слишком похожа на дурное предзнаменование?

— Нет, — говорит он тихо. — В самый раз.

Простые слова. Почти ничего. Но в них нет шутки, и поэтому они бьют в сердце сильнее любого комплимента.

Он подходит ближе, останавливается на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд скользит по платью, по моим обнаженным плечам и декольте, задерживается на лице. Не жадно. Не так, как смотрят придворные, оценивая полезность и цену. Он смотрит так, будто проверяет, не исчезла ли я где-то по пути из ванной, меняясь ролями с кем-то другим. Воздух густеет между нами настолько, что в какой-то момент кажется, его можно резать как масло.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Я недавно видела, как Принц пьет кровь прямо из живого существа. Думаю, мне простительно.

— Простительно многое. Но не всё.

Я напрягаюсь.

— Что это значит?

Хаос отводит взгляд к кровати, где всё еще лежат отвергнутые его вкусом платья.

— Что от тебя хотела Королева Пик? Я знаю, ты была у нее.

Вопрос падает между нами тяжелым камнем, громко ударяясь о реальность.

Я молчу.

До этого момента старалась не думать о разговоре с Королевой. Ее предложение было ядовитым, но слишком заманчивым. А желание исполнить требуемое, еще шевелится во мне, как рыбка в глубоком пруду. Выход. Возможность вернуться домой или закончить всё быстрее.

Ценой предательства.

Ценой того, чтобы пойти у Королевы Пик на поводу.

Ценой, о последствиях которой до конца не знаю.

Хаос смотрит на меня внимательно. Без улыбки.

— Элис, — выдыхает он как молитву или заклинание мое имя. Я вижу, что Хаос понимает все, что чувствую сейчас. Видит, как мечется моя душа. Но не давит. Дает открыться добровольно. А я устаю врать, держать в себе страхи, как угли в ладонях. Устаю пытаться одна решить, кто враг, кто союзник, кто чудовище, а кто просто умеет им казаться.

И самое страшное — понимаю, что в Стране чудес у меня нет никого преданнее Хаоса.

Хаоса

Само его имя звучит как предупреждение, но именно он вытаскивает меня из коридоров, когда сама иду навстречу тьме. Именно он говорит правду, пусть и заворачивает ее в насмешку.