Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

Я медленно прохожу вглубь комнаты на ватных ногах и опускаюсь в кресло рядом с кроватью. Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта боль отрезвляет, помогает сосредоточиться.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Руслан. Кажется, он замечает мое состояние. Конечно, замечает. Он всегда видел меня насквозь.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Сглатываю комок в горле и наконец произношу:

– Расскажи мне, что случилось с Надей и Макаром. – Мой голос звучит тише, чем я ожидала. – Кто ее убил? Почему?

Я не решаюсь спросить напрямую о нас. О том, как эта история связана с произошедшем между нами. Но внутри меня все сжимается от предчувствия – я уже знаю, что связь есть и она ужасна.

Руслан тяжело опускается на край кровати. Его плечи напряжены до предела, а взгляд, такой пронзительно серьезный и свинцовый, что буквально придавливает меня к месту. Я давно не видела его таким – передо мной будто совершенно другой человек.

– Ты уверена, что хочешь знать подробности о них? – Он смотрит мне прямо в глаза. Вижу в его взгляде не просто предупреждение, а почти мольбу. То, что я услышу, разобьет вдребезги все, что я знала о нас.

– Да. – Мой ответ твердый, несмотря на леденящий страх, сковывающий внутренности. – Я хочу знать правду. Всю правду, какой бы ужасной она ни была.

Руслан медленно кивает и делает паузу, словно перед прыжком в пропасть. Замечаю, как его пальцы нервно перебирают край покрывала, сминая плотную ткань до белых костяшек.

– Я лично не был знаком с Макаром, – начинает он. – По слухам, он был хорошим бойцом. Сам из Красноярска, но за год до… трагедии переехал в Новосибирск, где училась его девушка, Надя.

Это имя отзывается во мне пронзительной болью, словно острый нож вонзается прямо в сердце. Перед глазами все еще стоит девушка с фотографии, с яркой и живой улыбкой, которая больше никогда не озарит ее лицо. Улыбка, навеки застывшая на бумаге.

– Макар участвовал в подпольных боях, – продолжает Руслан, и его голос становится глуше. – Работал с теми же организаторами, что и я. А потом… – Его голос становится тише. – Он захотел выйти из дела. Бросить бои…

Руслан поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем такую бездну боли и вины, что внутри все застывает, превращаясь в лед.

– Но это было невыгодно организаторам. Вокруг хороших бойцов крутятся большие деньги, особенно когда из них делают непобедимых чемпионов… Чтобы потом заработать огромные суммы на подставном бое, в котором этот чемпион проиграет. Миллионы. Чертовы миллионы грязных денег они получают на ставках в подставных боях.

Я слушаю, и каждое его слово ощущается как удар под дых. Я начинаю понимать, к чему он ведет, и от этого осознания мне становится плохо. Меня накрывает волной такой сильной тошноты, что приходится вцепиться в подлокотники кресла.

– Макара предупреждали, чтобы он не рыпался и продолжал делать то, что от него требуют. – Голос Руслана становится жестче, в нем появляются стальные нотки. – Но он все равно захотел уйти и поехал в Красноярск на последний бой. В тот же вечер Надя пропала…

Он замолкает и смотрит на меня с такой горечью, что она почти материальна – ее можно потрогать руками.

– Что с ней произошло, ты, скорее всего, знаешь. Иначе бы не пришла.

Воздух в комнате становится густым и тяжелым, как перед грозой. Мне кажется, что я задыхаюсь в этой атмосфере страха и боли. Перед глазами плывут черные точки, тошнота уже подступает к горлу, грозя выплеснуться наружу.

– Я тоже хотел закончить с боями, Ань… – тихо произносит Руслан, и в этот момент мое сердце разбивается вдребезги с оглушительным звоном.

Я понимаю. Господи, я все понимаю. Параллель между нашей историей и историей Нади и Макара становится кристально ясной, и от этого осознания меня начинает трясти так сильно, что зубы стучат.

– Я понимал всю незаконность таких боев, – продолжает он, не отводя от меня взгляда, в котором плещется боль. – Но всегда старался драться честно. Организаторы считали по-другому. Мы для них были лишь пушечным мясом, механизмом для зарабатывания денег. Расходным материалом.

Руслан горько усмехается, и эта усмешка похожа на оскал раненого зверя.

– Чем идеальнее твоя бойцовская карьера, тем ты им интереснее. У меня не было ни одного проигранного боя. И меня тоже ждал подставной бой, на котором они планировали заработать очень много, а потом… Снова все по кругу – победы одна за одной, восстановление репутации непобедимого бойца, а потом подставной бой…

Он делает паузу, и я вижу, как тяжело ему даются эти слова. Бои всегда были важной частью его жизни, а потом стали ловушкой.

– Я сказал о том, что хочу выйти из дела, и тем же вечером волонтеры нашли труп Нади, а позже мне недвусмысленно дали понять, чтобы я даже не думал об уходе. Они не говорили напрямую, но смысл был предельно ясен.

Руслан сжимает кулаки так сильно, что становятся видны белеющие костяшки.

– Вадим был одним из них. Он видел тебя и справедливо решил, что ты моя девушка. А значит… моя слабость, рычаг давления на меня. Мое уязвимое место.

Он поднимает на меня глаза, полные такой невыносимой боли и раскаяния, что я не могу смотреть на них, не разрушаясь изнутри.

– Нужно было убедить их в обратном. Доказать, что ты для меня ничего не значишь… – Его голос срывается, превращаясь в хриплый шепот. – Мне очень жаль, Ань. Я никогда не прощу себе этого.

Я мотаю головой, не в силах принять услышанное. Меня всю трясет, я не могу вдохнуть, словно кто-то выкачал весь воздух из комнаты. Руслан бросил меня, чтобы защитить. Он унизил меня, растоптал мои чувства… чтобы спасти мою жизнь. Эта правда обрушивается на меня, как лавина, погребая под собой все живое.

Руслан вскакивает с кровати и бросается ко мне. Опускается на колени перед креслом, хватает мои ледяные руки в свои горячие ладони, сжимая их почти до боли.

– Дыши, Аня, пожалуйста, дыши. – Его голос звучит испуганно, почти отчаянно. – Я не мог там оставаться после того, как узнал, какими методами они мстят тем, кто решает добровольно уйти. И я не мог подвергать тебя опасности…

У меня земля уходит из-под ног. Пять лет. Пять долгих мучительных лет я ненавидела его, думала, что он