Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

– Почему? – выдавливаю я сквозь слезы, которые жгут глаза и щеки. – Почему ты сделал это так? Прилюдно… унизительно… жестоко…

Руслан обнимает мои колени, прижимается к ним лицом, и я вижу, как он сам едва сдерживает эмоции, как дрожат его плечи. Никогда раньше я не видела его таким уязвимым.

– Вадим не поверил, когда я сказал, что ты мне никто. – Его голос звучит глухо и безжизненно. – Всего лишь очередная девчонка-недотрога, с которой пришлось повозиться подольше. Он хотел, чтобы я доказал, что ты для меня ничего не значишь. Все должно было быть правдоподобно…

Он поднимает на меня взгляд, полный такой невыносимой боли, что я сама не выдерживаю, будто это мое сердце разрывают на части.

– Каждое слово, которое я говорил тогда… каждое гребаное слово резало меня изнутри. Я видел, как ты смотришь на меня – с недоверием, с болью. С надеждой, что это какая-то злая шутка. А потом… потом в твоих глазах что-то погасло. И я понял, что сделал все правильно. Ты поверила. А значит, поверили и они… И с тех пор ты была в безопасности.

Мои слезы капают на его руки, но он, кажется, не замечает этого, полностью погруженный в пучину собственной боли.

– Как ты вышел из боев? – спрашиваю, пытаясь собрать воедино всю картину, которая все еще остается неполной.

– Это случилось позже, когда ты уже уехала в Москву, – отвечает Руслан. – Я проводил свой последний бой, который и должен был стать подставным. А перед этим анонимно заявил в полицию о месте и времени боя. Я знал, что это конец моей карьеры, но мне было все равно.

Он невесело усмехается, и эта усмешка больше похожа на гримасу боли.

– Полиция накрыла нас во время второго тайма. На меня тоже открыли уголовное дело как на участника.

Я вспоминаю слова Алисы о том, что Руслан был фигурантом уголовного дела, и все встает на свои места.

– Но мне повезло. Суд состоялся в конце декабря того же года. Я получил всего лишь административный штраф, – продолжает он. – Вскрылись и другие обстоятельства… В итоге организаторам дали по десять лет тюрьмы. Вадиму дали восемь. Но это не исправит того, что я сделал с тобой, Ань.

Я чувствую странное удовлетворение от мысли, что этот ублюдок получил по заслугам и сидит в тюрьме. Но это чувство быстро сменяется новой волной боли.

– А Надя? – Мой голос дрожит. – Кто-нибудь ответил за ее убийство?

Лицо Руслана мрачнеет.

– Макар не стал дожидаться правосудия, – говорит он тихо, но в этой тишине слышится гром ужасных последствий. – Сам прикончил двоих уродов, которые были напрямую связаны с организаторами боев и выполняли за них всю грязную работу. Они по пьяни сами проговорились, что изнасиловали ее, но не убивали якобы. Макар не стал разбираться. Он просто отомстил.

Я нахожусь в полнейшем шоке от всего услышанного. Мне невыносимо больно, я не могу осознать все то, что узнала. Мой мир рушится и выстраивается заново, и я не знаю, как в нем теперь жить. Руслан продолжает сидеть у моих ног, обнимая меня за колени, словно боится отпустить.

– Почему ты сразу не рассказал мне? – тихо спрашиваю я, глядя на его склоненную голову.

Он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его глазах бесконечную усталость и вину, которая, кажется, стала частью его существа.

– Потому что это было бы жалким оправданием, – говорит он, и каждое слово звучит как приговор самому себе. – А я считаю себя виновным. Ведь это я добровольно стал с ними сотрудничать, когда Вадим предложил выйти на новый уровень. Я понял, в каком дерьме оказался, когда было уже слишком поздно. Я сам туда пошел, поэтому не собираюсь снимать с себя ответственность. Я сделал тебе больно, Аня, хотя клялся в обратном. И никакие причины не оправдают этого.

Перед моими глазами снова возникает улыбающееся лицо Нади с фотографии. Ей было всего двадцать лет – меньше, чем мне сейчас. И ее больше нет в живых. И со мной могло произойти то же самое. Эта мысль вгоняет меня в ужас, от которого немеют конечности.

– Ты приходил к моей маме перед Новым годом, – говорю я, вспоминая слова мамы. – Искал меня. Почему именно тогда? Из-за суда?

Руслан кивает.

– Для того чтобы тебе даже потенциально ничего не угрожало, нужно было дождаться оглашения приговора. – Он опускает взгляд, не в силах смотреть мне в глаза. – Твоя мама сказала мне, что ты счастлива, что начала все заново. Что если я тебя люблю, то оставлю в покое и не буду снова портить тебе жизнь.

Он делает паузу, и я вижу, как тяжело ему говорить, с каким трудом дается ему каждое слово.

– Я тогда нашел твой профиль в соцсети, увидел видео, на котором ты была счастлива, когда тебя обнимал Кирилл. И тогда… тогда я совершил вторую ошибку.

Руслан поднимает на меня глаза, полные горечи.

– Я поверил в то, что тебе действительно будет лучше без меня. Что своим появлением я уже однажды испортил твою налаженную жизнь, что и привело к ужасным для тебя последствиям. Я не мог снова ворваться и все разрушить.

Его голос становится тише, почти переходит в шепот, проникающий прямо в душу:

– Я хотел забыть тебя, выбросить из своего сердца, Ань. Но так и не смог. Ни через год, ни через пять лет. Ты всегда была здесь. – Он прикладывает руку к груди. – Всегда… А потом увидел тебя среди детского питания и понял, что еще можно все исправить…

Смотрю на него, и меня разрывает от противоречивых чувств, которые сталкиваются внутри, как волны во время шторма. Я понимаю, что Руслан поступил со мной ужасно, чтобы защитить. Но также я понимаю, что прошло слишком много времени и все это оставило на мне свои следы. Я не могу просто взять и выбросить пять лет своей жизни без него, будто их никогда и не было.

Мы с Русланом встречались всего месяц, в то время как с Кириллом я провела четыре с половиной года. Как мне быть дальше? Я не знаю. Я вообще не знаю, что мне делать теперь с этой прожигающей внутренности правдой.

Я пытаюсь встать, мне нужно уйти, подумать, но Руслан не отпускает меня. Он горячо целует мои колени, обнимает их, и его слова обжигают кожу, проникая к самому сердцу.

– Прости меня, родная. Дай нам шанс,