Её монстры. Её корона - Холли Райан

ГЛАВА 1

СЕРА

— Покажи, — требует Джеймс, буквально вибрируя в флуоресцентном свете «Gas N’ Go».

Мне не нужно читать это снова. Сообщение Винсента с прошлой ночи выжжено у меня в мозгу, пять слов, которые взорвали всё: «Оставь мою жену в покое, Пенелопа».

Но Джеймсу нужно это увидеть. Ему нужно понять масштаб того, с чем мы столкнулись.

Я протягиваю телефон туда, где мы с ним и Эдди собрались в подсобке, среди башен коробок и вечного запаха разлитого моторного масла. Джеймс берёт его своими покрытыми шрамами костяшками, читает экран, и его лицо становится абсолютно неподвижным.

— Ах, он знает, — шотландский акцент Джеймса густеет, когда он обдумывает насилие. — Твоё имя. Где ты живёшь. Всё.

— Он проехал мимо дома сразу после того, как отправил его, — говорю я, вспоминая, как красные и синие огни медленно ползли сквозь дождь. — Убедился, что я знаю: он может достать меня когда захочет.

Эдди отталкивается от дверного косяка, начинает мерить шагами маленькое пространство между стеллажами с коробками.

— Я не знаю точно, что ты собиралась с ним делать, Сера, но это, вероятно, меняет твои сроки. Ты больше не можешь долго ждать. Он всё повышает ставки.

— Айе, но насколько далеко он готов зайти? — Джеймс возвращает мне телефон, его пальцы задевают мои, тёплые, живые, заземляющие. Намеренное прикосновение, чтобы удержать меня на месте. — Какой у него следующий ход?

— Больше запугивания, — говорит Эдди, проводя рукой по тёмным волосам, из-за чего они лишь снова падают ему на лицо. Тени под его голубыми глазами стали глубже с тех пор, как его отстранили от обязанностей детектива. — Он хочет, чтобы она боялась. Хочет, чтобы она сбежала, или сломалась, или…

— Нет, спасибо, — ровно говорю я. — Я не сделаю ни того ни другого.

Хотя, очевидно, я не хотела, чтобы он узнал, кто я, так скоро. Я хотела, чтобы он узнал, когда для него уже было бы слишком поздно что-либо с этим сделать. Когда все мои фигуры стояли бы на местах, а его мир уже горел бы.

Но это ничего не меняет. Не по-настоящему. Просто ускоряет сроки.

— Мой следующий шаг в падении Винсента связан с судьёй, который вёл моё дело в Канзас-Сити, — говорю, наблюдая за их реакцией. — Судьи не могут вести дела людей, которых знают, а я знаю, что он знаком с Винсентом. Они вели себя слишком дружелюбно друг с другом, чтобы быть незнакомцами. Как старые приятели из колледжа или братья из студенческого братства. Они не были настолько наглы, чтобы подмигивать друг другу во время суда, но я знаю, что между ними что-то есть. Просто пока ничего не нашла.

Глаза Эдди сужаются.

— Ты думаешь о конфликте интересов. Основаниях для признания суда недействительным.

— Среди прочего, — киваю я.

— Ты ведь не собираешься сжечь его дом, правда? — спрашивает Эдди, его тон тщательно нейтрален. — Как дом Майкла Девлина с его трупом внутри?

Я смотрю на него, само невинность.

— О чём ты говоришь?

— Или ты планируешь запугать судью, чтобы он устроил опознание, на котором вдруг вспомнит и узнает мужчину, отрубившего ему руку, мужчину, который совсем не похож на Джеймса, как это сделал Фарли?

— Такое случилось? Как… странно, — пустым голосом говорю я, разглядывая ногти, будто они внезапно стали невероятно интересными.

Джеймс хлопает его по плечу так сильно, что Эдди слегка пошатывается.

— У тебя инсульт, приятель? Ты вдруг какие-то дикие сказки рассказываешь.

Эдди закатывает глаза, явно не покупаясь на то, что мы ему продаём. Но не давит. Потому что давить значит признать осведомлённость, а признать осведомлённость — значит стать соучастником, и мы все играем в очень тонкую игру правдоподобного отрицания.

Колокольчик над входной дверью звенит.

Затем по магазину разносится громкий, низкий голос, власть, превращённая в звук:

— Шериф Хэрроу, с ордером на обыск. Выходите.

Мы все замираем.

Моё сердце бешено скребётся о рёбра. Он здесь. Винсент здесь.

Лицо Эдди теряет цвет, становясь мёртвенно-бледным под резким флуоресцентным светом. Кулаки Джеймса крепко сжимаются, покрытые шрамами костяшки белеют, всё его тело напрягается.

— Почему он здесь? — мой голос звучит отстранённо, будто принадлежит кому-то другому.

Кому-то спокойнее. Кому-то, кто сейчас не борется с желанием либо сбежать, либо сжечь здание дотла.

— Это имеет значение? — Эдди уже движется к двери склада. — Он поверил сфабрикованным уликам, подставившим меня, а не моему слову, и потом отстранил меня. Думаешь, он не сможет сфабриковать достаточные основания для ордера на обыск?

Горькая правда тяжело повисает между нами.

— Какой план, Молитва? — спрашивает Джеймс, уже подбрасывая в воздух свой любимый нож.

Лезвие ловит свет, вращаясь, опасная медитация.

Эдди смотрит на меня с извинением, и за ним я вижу расчёт, происходящий у него в глазах, тот же расчёт, который веду я.

— Мне нужно уйти. Если Винсент увидит меня здесь, рядом с тобой…

— Иди, — не колеблюсь я. Слова выходят резкими, решительными, прорезая нарастающую панику в груди. — Вы оба. Через заднюю дверь. Сейчас.

Лицо Джеймса твердеет, превращаясь во что-то, высеченное из гранита и ярости.

— Ты, блядь, шутишь? Я не оставлю тебя одну с этим ублюдком.

— Оставишь, — я встречаю его взгляд, позволяю увидеть сталь под моим страхом. Позвоночник, который я заново собрала из осколков. — Эдди остаётся полезным, если остаётся чистым. Вы оба остаётесь полезными, если не умрёте. И вы оба нужны мне на свободе, а не арестованные за препятствование исполнению ордера, — я немного смягчаюсь, совсем на долю, позволяя уязвимости просочиться наружу. — Я справлюсь с Винсентом.

Мой голос не дрожит, но внутри меня всё дрожит. Я это ненавижу. Ненавижу семя сомнения, которое он теперь посадил, когда узнал, кто я такая. Ненавижу, что какая-то маленькая, сломанная часть меня всё ещё помнит, каково это — быть бессильной перед ним.

— Пожалуйста, — умоляю я, и это слово на вкус одновременно как капитуляция и стратегия.

Эдди чуть приоткрывает дверь склада, выглядывая наружу.

— Джеймс. Она права. Пойдём.

На мгновение мне кажется, что Джеймс не послушает, что его верность пересилит здравый смысл, и он останется, будет драться и добьётся того, что его арестуют, или чего похуже. Но затем он кивает один раз, резко, хоть и неохотно.

— После, — говорит он, и это единственное слово несёт вес кровавой клятвы.

Одно слово. Обещание и угроза.

— После, — соглашаюсь я.

Они исчезают через задний выход без единого звука, удивительно скрытно для мужчин их габаритов. Надеюсь, какое-нибудь ошибочное чувство преданности не удержит их обоих там, сзади, в