Её монстры. Её корона - Холли Райан

становятся неровными, мощными. Он погружается в меня до основания и замирает, пульсируя внутри. Жидкий холод затопляет мою сердцевину, холоднее льда, холоднее космоса, неся сырую сущность его силы. Она взмывает сквозь меня, заполняя пространства, которые открыл наш пакт, сливаясь с огнём, уже пылающим в моей крови.

Дом содрогается. Окна дребезжат в рамах. Тени срываются со стен, закручиваясь вокруг кровати циклоном живой ночи.

Он рычит надо мной, сокрушительная тяжесть тьмы и холода. Я лежу прижатая, задыхаюсь, неконтролируемо дрожу. Холодный огонь в моих венах становится осязаемой силой, вихрями льда и обсидиана под кожей.

Я сгибаю пальцы. Тени, цепляющиеся за дальнюю стену, дёргаются в ответ. Я выдыхаю, и тени на потолке откатываются прочь.

Папочка поднимается вверх, как дым, красные угли в темноте смотрят на меня с собственническим удовлетворением.

Я ощущаю себя иначе. Сильнее. Острее. Словно мои сомнения приглушили, заменив леденящим спокойствием. Неподвижностью хищника.

Я сажусь. Кровь размазана по бёдрам, животу, груди, тёмная и блестящая в тусклом свете. Я спускаю ноги с кровати. Иду по коридору в ванную и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит в ответ, с головы до пят покрыта ритуальной кровью и подсыхающими потёками теневой эссенции. Чёрные глаза с белками, провалившимися в пустоту. Спутанные чёрные волосы прилипли к лицу и плечам.

Пока я смотрю, моё отражение мерцает. На один удар сердца глаза снова становятся голубыми, затем вновь чернеют, с провалами горящего багрянца.

Тени в комнате за моим отражением свиваются, как змеи, отвечая совершенно новому существу, которое смотрит наружу из-за моих глаз.

Потом это исчезает. Снова просто Сера Вэйл. Пенелопа Сескени. Всё ещё с головы до пят покрытая кровью и теневой эссенцией, но теперь с голубыми глазами.

Но холодный огонь остаётся, свернувшись внизу живота, нашёптывая обещания голосом, который принадлежит и мне, и Папочке.

Снаружи поднимается ветер, и он звучит как крик.

Или, может, это просто мир чувствует, что грядёт.

И дрожит.

ГЛАВА 3

ДЖЕЙМС

Я проверяю экраны компьютеров в задней части своего фургона, когда сообщение подсвечивает экран.

Сера.

Я вою от грёбаного восторга, который вызывает у меня этот королевский призыв. Моя Молитва созывает зверей. Пора охотиться.

Дорога сливается в сплошное пятно мокрого асфальта и моей собственной несущейся крови. Она, блядь, буря. Моя милая, сломанная Молитва.

Я подъезжаю к её дому, двигатель глохнет с кашлем. Место выглядит иначе. Воздух висит густой и арктический, будто зимний кулак стиснул здание. Тени не просто цепляются за крыльцо, они ползут, извиваются, свиваются, как змеи, готовые к броску. Дом кажется живым, наблюдающим и дышащим, хищником, одетым в дерево и гвозди.

Я хватаю мешок с пассажирского сиденья и забрасываю его на плечо, как Санта. Он тяжёлый, содержимое звякает при каждом моём движении.

Подарок для моей Королевы.

Я стучу один раз, сильно, костяшки рявкают по дереву. Дверь бесшумно распахивается сама.

Внутри холод бьёт, как физический удар. Моё дыхание белеет облаком. Гостиная освещена только толстыми свечами, горящими неестественно ровным пламенем.

И вот она, мать вашу.

Сера сидит на старом кресле так, будто это трон, вырезанный из хребта демона. Переоделась из своей рабочей рванины в чёрный шёлк, который облепляет каждый изгиб, подчёркивая мягкую полноту её сисек, изгиб талии, разворот бёдер.

Но именно её глаза заставляют меня замереть. Всё ещё голубые, но под ними мерцает что-то более тёмное, тени кружатся, как чернила, капнувшие в воду. Власть исходит от неё, густая, как холод.

— Ты выглядишь так, будто проглотила луну и высрала звёзды, Молитва, — говорю, закрывая дверь. Звук эхом отдаётся в неподвижности, как выстрел. — Или, может, просто всю тьму целиком.

Она улыбается и смотрит на меня этими бездонными глазами.

— Сядь, Джеймс.

Её голос. Господи. Всё ещё её, но поверх него легло что-то ещё, как лёд поверх бархата.

Я ставлю мешок и опускаюсь на стул напротив, кости гудят смесью чистого желания и грёбаного благоговения. Она всегда была моей бурей, но теперь? Теперь она, блядь, настоящий водоворот. Меня это заводит, резко и сильно. Член уже твердеет в джинсах от одного взгляда на неё.

— Что случилось? — спрашиваю, наклоняясь вперёд, локти на коленях. — После того как мы оставили тебя с тем хреновым шерифом, разносящим твоё место?

Она медленно откидывается назад, скрещивая ноги, которые требуют, чтобы ими любовались.

— Я заключила пакт с Папочкой, — её пальцы выводят невидимый узор на подлокотнике кресла. — Ради силы. Я привязана к тьме, к теням, и в обмен моя душа принадлежит ему.

Её глаза впиваются в мои.

— От тебя мне нужно простое: верность. Абсолютная. Повиновение моей стратегии. Мне нужно, чтобы ты привязал себя ко мне, всего себя. Мы свита, и я её глава. Ты всё ещё мой Кулак, если мой пакт с Папочкой ничего для тебя не меняет.

Ебать. Восхищён — даже близко не описывает. Это как смотреть, как клинок выковывают в адском пламени. Она великолепна. Неприкосновенна. Грёбаная Королева Теней. Возбуждение живым проводом бьёт вверх по позвоночнику.

Но я не дрессированная гончая. Я склоняюсь перед ней, айе, но зубы у меня есть.

— Я подчинюсь, — говорю я, ухмыляясь той острой улыбкой, от которой большинство женщин нервничают, а мужчины истекают кровью. — Абсолютная верность? Айе. Повиновение твоему грандиозному грёбаному плану? Я твой. Но… — наклоняюсь ближе, удерживая её взгляд. — У меня есть и свои требования, Молитва.

Её бровь выгибается. За глазами мелькают тени.

— Требования?

— Трах, — я говорю это прямо, грубо и честно, как всегда. — Ты привязала себя к тьме. Так привяжи себя и ко мне. Здесь. Сейчас. Запечатай это по̀том и криком.

Она снова улыбается, и от этого у меня стягивает яйца.

— Приемлемо.

Прежде чем я успеваю двинуться, воздух густеет и свивается кольцами. Позади неё, в самом тёмном углу, тени отлипают от стены. Они извиваются, сгущаются, обретают плотность.

Теневой Папочка Молитвы проявляется. На этот раз не дымные намёки. Огромный, твёрдый, как камень, высеченный из чистой ночи. Мышцы угадываются под изменчивой тьмой. Глаза горят, как угли прямо из сатанинского очага. Совершенно голый и совершенно твёрдый. Даже я впечатлён его сияющим членом, а я не имею привычки любоваться чужими хуями.

Холод усиливается, перехватывая дыхание, но в его взгляде есть голод, когда он скользит к Молитве.

Сера встаёт, текучая, как тень.

— Наш Кулак присоединится к нам.

Я тоже встаю, поднимая принесённый мешок.

— Принёс тебе маленький подарок.

Опрокидываю мешок на пол