Её монстры. Её корона - Холли Райан

Сера стонет, и её темп ускоряется. Теперь она скачет на мне жёстче, принимая глубже, её внутренние стенки трепещут вокруг моего ствола. Её голова откидывается назад, обнажая линию горла. Рука её Папочки движется быстрее, тени вокруг его кулака вьются, словно дым. Он сосредоточен на её лице, на удовольствии, искажающем его черты.

— Моя, — рычит он, и это слово пропитано собственничеством.

— Охуеть, Молитва, — стону я, сжимая её бёдра, помогая с силой обрушиваться на меня.

Запахи секса, пота и костной пыли смешиваются в воздухе. Её груди подпрыгивают при каждом толчке, соски — твёрдые пики, которые мне до боли хочется укусить, порезать и высосать, но она прижимает меня, забирая то, что ей нужно. Клеймо на моей голове будто светится, привязывая меня крепче к ней, к нему, к этой тёмной чёртовой свите.

Она вскрикивает, её тело напрягается. Киска сжимается вокруг меня, словно кулак, выдаивая, таща к краю. Над ней Папочка кряхтит, теневая фигура напрягается. Жемчужные струи холодной тёмной эссенции брызжут из его члена, разлетаясь по костям и спине Серы.

Я реву, дико дёргаясь, изливаясь глубоко в её жаре горячими пульсирующими струями. Она падает вперёд мне на грудь, прерывисто дыша, её собственная разрядка всё ещё дрожью проходит через неё. Папочка делает одно последнее, медленное движение рукой по члену, наблюдая за нами с удовлетворением, горящим в его тлеющих глазах.

В конце концов, мы с Серой поднимаемся с кучи костей, и я ловлю своё отражение в окне. Символ сияет на моём лбу — витиеватый, замысловатый, темнее чернил — прежде чем исчезнуть в небытии.

Я поворачиваюсь к своей Молитве и ухмыляюсь.

Привязан к ней телом, сердцем и душой.

ГЛАВА 4

ЭДДИ

Двадцатое октября. В этот день всегда холодно, будто вселенная помнит тот холод, который поселился у меня в костях шесть лет назад, когда мне позвонили насчёт Лили.

— Привет, Лилс, — бормочу я, проводя пальцами по выгравированным буквам её имени на надгробии.

ЛИЛИ КРОУ.

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА.

УШЛА СЛИШКОМ РАНО.

Чертовски дерьмовая эпитафия. Нужно было написать:

Подведена системой.

Подведена братом.

Я не позволяю себе думать об этом ни в один другой день года, потому что я эгоистичный ублюдок.

Она позвонила мне за три недели до того, как сделала это, голос тонкий, измотанный:

— Он не оставляет меня в покое. Копы говорят, что ничего не могут сделать. Он учитель, так что для них это, наверное, значит, что он хороший парень?

Я был за четыре штата от неё, зарытый в материалы дела. Сказал ей всё документировать, звонить мне, если станет хуже.

Стало хуже. Он её изнасиловал. Она мне не позвонила, а спустя несколько недель покончила с собой. Теперь она лежит под двумя метрами канзасской земли.

Я должен был приехать. Должен был вытащить того ублюдка в переулок и проследить, чтобы он больше даже не взглянул ни на кого. Вместо этого я, блядь, не сделал ничего, и это «ничего» убило мою сестру.

Она заявила в полицию, которая тоже, блядь, ничего не сделала, а когда я прижал их к стенке, они попытались прикрыть свои задницы.

Ветер усиливается, прорезая мою кожаную куртку. Он несёт запах гниющих листьев и сырой земли.

Сера бы поняла, тяжесть этого, ярость. Часть меня хотела сегодня привезти её сюда, показать могилу Лили и сказать: Видишь? Вот почему я не могу потерять ещё и тебя.

Но глаза Винсента повсюду. Привезти сюда Серу значило бы подписать ей смертный приговор. К тому же я не уверен, что во мне есть силы рассказать Сере о Лили. Признаться в таком провале.

Так что я стою один, а вина лежит в животе знакомым тяжёлым камнем.

Мой телефон вибрирует, и я нехотя вытаскиваю его из кармана.

Камень превращается в свинец.

Винсент жестом велит мне войти, не отрываясь от компьютера.

— Садись.

Я сажусь, и стул стонет под моим весом. Наконец он встречается со мной взглядом. Его лицо, как безликая маска власти, под которой, я знаю, скрывается змеиная хитрость.

— У меня были сомнения насчёт тебя, Кроу, но ты восстановлен, — он открывает ящик стола, достаёт мой значок и табельное оружие и пододвигает их ко мне. — Оказалось, улики были не такими убедительными, как мы думали, раз у нас в подвале работают какие-то настоящие идиоты.

— Что? — слово выходит ровным, лишённым интонации, нейтральным тоном копа, хотя я точно знаю, что произошло.

Мои друзья в полиции сплетничают больше, чем кто-либо из тех, кого я встречал.

— Недостаточно доказательств, — Винсент откидывается назад, складывая пальцы домиком. Его обручальное кольцо ловит свет. — Образец полимера, связывающий тебя с нападением на Фарли? У нас в комнате хранения улик обнаружилось загрязнение. Полностью недопустимо в суде.

Он делает паузу, наблюдая за мной.

— Майкл Девлин? Найден мёртвым внутри своего сгоревшего дома. Подозревают поджог, но тело… Что ж, у криминалистов работы будет выше крыши. А Фарли… — тонкая улыбка касается его губ. — Он запросил опознание. Указал на бродягу из Салайны как на человека, который отрубил ему руку. Уверенное опознание. И всё это за… о, примерно восемнадцать часов, — он склоняет голову. — Эффективно, не находишь? И очень странно.

— Очень, — это преуменьшение скребёт по нервам.

Это, мать его, хирургический удар. Чудо, сшитое кровью и насилием.

Я заставляю лицо принять маску усталой благодарности.

— Спасибо, что восстановили меня.

— Не благодари меня, — говорит Винсент, его взгляд заостряется, как лезвие. — Просто делай свою работу. Я всё ещё не знаю, почему твою машину видели на улице Девлина в ту ночь, когда руку Фарли подбросили к нему в дом. В любом случае тебе нужно ходить по струнке. В следующий раз падение будет жёстче.

Невысказанная угроза повисает между нами: теперь я владею тобой.

— Ценю это, шериф, — моя фальшивая благодарность горчит на языке, когда я закрепляю значок и оружие.

— А теперь возвращайся к работе над этим чёртовым серийным убийцей, — приказывает Винсент.

— Займусь, — обещаю я, но сначала небольшое отклонение.

Я выхожу из участка в ветреный осенний день и достаю одноразовый телефон, чтобы написать Сере.

Её ответ приходит мгновенно:

Восстановлен или нет, я всё равно параноик. Я еду на машине к круглосуточной закусочной на