Её монстры. Её корона - Холли Райан

Понимание распускается внутри. Очищение, символическое очищение перед пактом.

Я быстро раздеваюсь, сбрасывая форму «Gas N’ Go», как отжившую кожу, затем бельё. Холодный воздух поднимает мурашки. Папочка смотрит, горящие глаза прочерчивают каждый изгиб, каждый шрам, карту моей уязвимости.

Я забираюсь в холодную фарфоровую ванну. Папочка движется к крану, но не включает воду. Он погружает теневую руку в кран. Когда вытаскивает её, наружу льётся жидкость, чёрная и вязкая, пахнущая сырой землёй и глубокими, забытыми местами. Жидкая тьма начинает наполнять ванну.

Она ошеломляюще холодная, когда течёт по моей коже, пропитывает волосы, смывает пот и грязь заправки. Кажется, будто меня выскребают изнутри наружу, оставляя только холодную ясность.

Когда он удовлетворён, Папочка поднимает меня, и я стою, роняя капли тьмы на истёртый линолеум. Он проводит ледяным пальцем вниз по моей грудине, оставляя след ледяного огня. Потом тем же пальцем рисует на моей коже острые, угловатые сигилы над сердцем, на животе, на внутренней стороне запястий. Каждый символ горит холодной силой, впиваясь в мою плоть, как клеймо.

Воздух потрескивает, когда он ведёт меня обратно в спальню. Тени теперь не просто цепляются за углы, они извиваются, живые, притянутые силой, собирающейся в комнате. Дом ощущается как туго натянутая барабанная кожа, вибрирующая от предвкушения.

Папочка останавливается у изножья кровати. В его руке из мрака материализуется мой пистолет. Заряженный, который я держу для хищников. Сталь тускло поблёскивает.

Он прижимает холодный ствол к центру моего лба. Его горящие глаза впиваются в мои, требуя абсолютной сосредоточенности.

«Доверяешь?» Это слово звучит низким хрипом, скребущим по воздуху и моему мозгу.

— Да, — отвечаю я, и слог вылетает из меня вместе с облачком инея.

Пистолет опускается ниже. Холодная сталь очерчивает линию челюсти, горло, склон ключицы. Он скользит им между моих грудей, по грудине, вниз по изгибистой плоскости живота. Металл ощущается как клеймо, заявляющее права на территорию.

Пистолет продолжает спускаться по тазовой кости и чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он останавливается и прижимает дуло к моей киске.

— Кровь, — хрипит он.

Я киваю.

Он толкает меня к кровати.

Я подчиняюсь, простыни прохладные под моей спиной, когда я ложусь.

Он нависает надо мной, прекрасный так, что это не имеет ничего общего с человечностью. Тени скапливаются ещё темнее во впадинах его бёдер, в ямке между ключицами. Его теневой член, с тем, что похоже на оранжевое пламя, бегущее под жёсткой чешуёй, твёрдый и толстый.

Он опускается на колени между моих ног и снова прижимает пистолет к моей коже, на этот раз к мягкой плоти внутренней стороны бедра.

Он нажимает на курок.

Щелчок оглушителен в тихой комнате. Я втягиваю воздух, но ничего не чувствую. Сердце бешено бьётся о рёбра. Адреналин заливает вены, сладкий и электрический.

Из места, куда он прижимает пистолет, выступает тонкая линия алых капель, затем кровь собирается и горячо стекает по бедру. Воздух наполняется запахом меди.

Я смотрю на кровь, которая льётся не из огнестрельной раны, потому что он не выстрелил в меня. Не по-настоящему.

Он ловит каплю теневым пальцем, жидкий обсидиан на фоне алого. Размазывает её по сигилу на моей груди, прямо над сердцем. Холод усиливается, проникая до костей.

Он делает это снова, ниже по бедру. Щёлк. У лобковой кости. Щёлк.

Каждый щелчок отдаётся во мне толчком, страх и возбуждение сплетаются, пока я уже не могу отличить одно от другого. Кожа становится сверхчувствительной. Каждое касание прохладного воздуха ощущается как ласка. Каждое движение простыней усиливается.

Крови становится больше. Он собирает её, размазывая по сигилу на моём животе. Холод превращается в огонь, прожигающий путь через мою сердцевину.

— Твоя душа, — рычит он. — Моя.

— Твоя, — стону я.

Воздух вздрагивает. Тени взмывают. Форма Папочки словно разрастается, втягивая в себя тьму комнаты.

Он вводит ствол пистолета в мою киску. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью. Его глаза не отрываются от моих, горящие и присваивающие.

Щёлк.

Это имитация казни, медленная смерть моей души, прежде чем она перестанет принадлежать мне.

Ради моей мести, ради моего выживания, оно того стоит. Полностью.

Щёлк.

Ещё больше моей крови проливается. Он трахает меня пистолетом, и я тихо всхлипываю, низкая дрожь пляшет внизу живота.

Затем он вытаскивает пистолет и нависает надо мной, столп живой ночи. Его теневой член, твёрдый и толстый, блестит внутренним огнём, пульсирующим под чешуёй, которая будто сдвигается и рябит.

Он опускается на колени между моих разведённых ног, холод, исходящий от него, омывает мой обнажённый жар. Он склоняет голову, чтобы слизать кровь, сочащуюся из моей киски. Его язык холодный, шершавый, как замёрзший шёлк. Ощущение ошеломляет, боль и удовольствие искажаются во что-то пугающе затягивающее. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью.

Он поднимает голову, моя кровь, как тёмное вино, на его теневых губах. Он прижимает два холодных пальца к моей киске, находя меня мокрой не только от крови, но и от отчаянного возбуждения. Вводит их внутрь, сгибает, и мои бёдра дёргаются. Ледяной шок разжигает внутри огненную бурю.

Он вытаскивает пальцы, блестящие в темноте. Ими он выводит последний сигил низко у меня на животе, прямо над лобком. Метка горит ледяной силой.

Затем он приставляет толстую головку члена к моему входу. Жар, исходящий изнутри него, теперь ощутим, как противовес ледяному воздуху.

— Возьми меня, Папочка, — развожу ноги шире, приподнимаю бёдра в подношении. — Возьми меня всю.

Он входит одним жестоким толчком.

Вторжение абсолютно. Холодное, твёрдое, растягивающее до предела. Я вскрикиваю, и звук поглощают тени, сгущающиеся вокруг нас. Он начинает двигаться, задавая беспощадный ритм. Глубокие, неумолимые толчки загоняют холодный огонь всё глубже, скребут по нервам, которые уже кричат. Сигилы на моей коже вспыхивают ледяным светом с каждым толчком.

Он наклоняется, его горящие глаза в нескольких сантиметрах от моих. Пистолет снова в его руке, и он прижимает холодный ствол к моему клитору.

— Моя, — рычит он, на этот раз вслух, и слово мощно вибрирует в моих костях.

— Твоя! — задыхаюсь я, и признание вырывается из меня. — Вся твоя!

Щёлк.

Курок снова щёлкает вхолостую.

Он трахает меня жёстче, глубже. Ствол пистолета трётся о мой клитор в такт его толчкам. Удовольствие, острое и опасное, туго сворачивается в животе. Холодный огонь в венах вздымается, отвечая его движениям, сливаясь с нарастающим оргазмом.

Он сильнее прижимает дуло.

— Покорись.

Моя кульминация взрывается. Белый свет вспыхивает перед глазами. Я кричу, содрогаясь вокруг него, мир раскалывается на осколки ощущений: холод, жар, давление, ослепительная разрядка.

Его толчки