Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур

Но он не слушал. Он рычал — тихо, утробно, упрямо. Он тянул из меня черноту, вбирая её в свое белое, сияющее сердце.

Меня дернуло вверх. Резкий, обжигающий вдох разорвал легкие.

Я открыла глаза.

Надо мной было небо — серое, низкое, утреннее. А прямо перед лицом маячил какой-то стеклянный пузырек и перекошенное от страха лицо сестрицы.

— Дыши, ассистент! — рявкнула Мария так, что у меня заложило уши. — Кому сказано — дыши! У нас не закрыт отчетный период!

В нос ударил такой резкий запах, что слезы брызнули из глаз градом. Это была не нашатырка, а та самая эссенция «Ярость Июля», которой Марфуша поливала грядки. От неё даже мертвый бы в пляс пошел.

— Кха-кха! — я закашлялась, пытаясь сесть. Грудь больше не болела, только ныла, как старый синяк. — Сестрица… я живая?

— Живая, — Мария отшвырнула пузырек в сугроб и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Руки у неё дрожали. — Ты у меня еще правнуков нянчить будешь, поняла? Только попробуй еще раз так подставиться под удар — лишу премии посмертно!

Я огляделась. Мы были во дворе. Снег вокруг был истоптан, залит черной жижей и гарью. А рядом, в двух шагах от меня, лежал Иван.

Мой белый медведь. Мой защитник.

Он лежал на боку, тяжело, хрипло дыша. И его прекрасная, сияющая белизной шкура на глазах чернела. Скверна, которую он вытянул из меня, расползалась по нему, как чернильное пятно по скатерти. Шерсть тускнела, сваливалась клочьями.

— Ваня! — я рванулась к нему, но ноги не слушались. Я поползла по снегу, не чувствуя холода. — Ванечка, что с тобой?

Велемир — высокий, строгий, в своем синем кафтане — стоял над зверем. Лицо у него было мрачнее тучи. Он держал посох над Иваном, и с навершия сыпались синие искры, но они гасли, едва коснувшись чернеющей шкуры.

— Скверна слишком сильна, — тихо сказал Велемир, не глядя на нас. — Он забрал всё. До капли. Зверь не выдержит этого яда. Его сердце… оно останавливается.

— Нет! — закричала я, хватая Ивана за огромную, тяжелую лапу. Она была ледяной. — Ты не можешь умереть! Ты же обещал! Ты же… ты же мой!

Иван приоткрыл один глаз. Он был мутным, затянутым пеленой, но в нем я увидела столько любви, что у меня самой сердце чуть не разорвалось. Он попытался лизнуть мою руку, но язык не слушался.

— Отставить похоронные настроения! — голос Марии прозвучал как выстрел.

Сестра рухнула на колени рядом с мордой медведя. Она лихорадочно шарила за пазухой.

— Велемир, держи контур! Не дай ему уйти за грань! У нас есть последний аргумент!

Она достала что-то завернутое в чистую тряпицу. Развернула.

На её ладони лежала Ягода. Та самая. Первая. Огромная, рубиновая, сияющая внутренним светом. Мария не отдала её Велемиру, не продала Боярину. Она сберегла её.

— Это концентрат Жизни, — быстро говорила Мария, разжимая челюсти медведя. — Чистая энергия созидания. Если это не сработает, я подам жалобу в небесную канцелярию на нарушение законов физики! Иван, жуй! Это приказ генерального директора!

Она сунула ягоду прямо в пасть умирающему зверю.

Секунда тишины. Казалось, даже ветер перестал выть.

А потом Ивана выгнуло дугой. Из его пасти вырвался луч ослепительного, золотисто-розового света. Скверна — эта черная гниль, покрывавшая его шкуру — вспыхнула и сгорела без дыма, как сухая бумага.

Шкура лопнула. С треском, с грохотом, словно разорвалась оболочка кокона. Клочья меха опадали на снег серым пеплом, растворяясь в воздухе. Свет был таким ярким, что я закрыла лицо руками.

Когда сияние погасло, на снегу лежал человек.

Это был Иван. Но не тот самовлюбленный парень с гармошкой, которого я знала раньше. Этот человек был старше — на висках серебрилась седина, на груди, прямо напротив сердца, алел шрам в форме звезды. Его лицо осунулось, стало жестче, но в чертах проступила такая сила и спокойствие, каких раньше не было и в помине.

Он лежал на спине, раскинув руки, и жадно хватал ртом воздух. От его тела валил пар.

И он был… абсолютно, совершенно голым.

— Батюшки-святы! — раздался сзади сдавленный писк.

Это Маманя, которая всё это время пряталась за крыльцом, решила выглянуть. Увидев обнаженного героя, она закатила глаза и с чувством выполненного долга грохнулась в обморок прямо в сугроб. В третий раз за сутки. Стабильность — признак мастерства.

Мария даже глазом не моргнула. Она стянула с крыльца скатерть, которую мы выносили сушиться, и метким броском накрыла Ивана.

— Прикройся, герой, — скомандовала она. — У нас тут не античная статуя, у нас приличное общество и несовершеннолетние сотрудники.

Иван сел, ошалело мотая головой. Он посмотрел на свои руки — человеческие, с пальцами, без когтей. Потрогал лицо. Потом перевел взгляд на меня.

— Настя… — его голос был сиплым, словно сорванным, но это был человеческий голос. — Живая…

Он попытался встать, запутался в скатерти, но всё-таки поднялся. Скатерть, расшитая петухами, придавала ему вид римского сенатора после бурной вечеринки, но я не видела ничего смешного. Я видела только его глаза.

Он шагнул ко мне и сгреб в охапку. Так крепко, что у меня снова хрустнули ребра, но мне было все равно. Он был теплым. Он был настоящим.

— Я думал… всё, — прошептал он мне в макушку. — Думал, не успею. Зверь меня чуть не сожрал изнутри, Настя. Но как увидел, что ты упала…

Он отстранился, взял мое лицо в ладони и посмотрел так серьезно, как никогда раньше.

— Я теперь тебя никому не отдам. Ни Лиху, ни Царю, ни черту лысому. Пойдешь за меня? Прямо щас? Нечего ждать. А то опять какая напасть приключится.

Я задохнулась от счастья. Слезы снова потекли, но теперь они были горячими и сладкими.

— Пойду, Ваня… Хоть на край света…

— Утверждаю сделку по слиянию капиталов! — раздался деловой голос Марии. Она стояла рядом с Велемиром, скрестив руки на груди, и улыбалась — устало, но довольно. — Свадьбу играем сегодня. Немедленно. Пока гости не разбежались, продукты не испортились, а Царь не передумал насчет помилования. Оптимизация расходов на банкет.

— Сегодня⁈ — охнула я. — Сестрица, да как же? Я ж в грязи! Платья нет! Кокошника нет!

— Будет, — отрезала Мария. — Маманя! Подъем! У нас аврал в костюмерном цехе! Тащите парчу, которую у Савельева конфисковали!

Следующий час прошел в режиме, который Мария называла «кризисный тайм-менеджмент». Меня затащили в баню (слава богу, не топленую по-черному, а просто теплую). Маманя, пришедшая в себя от слова «свадьба», развила бурную деятельность.

— Не тяните корсет, маманя! — командовала Мария,