Аморальный - Алайна Салах

Она резко голову поворачивает, глаза щурит с ненавистью и шипит:

— Да пошел ты, понял?!

Пытается из тачки вывалиться, но я вовремя секу и за локоть ее хватаю.

— Да сядь ты, блядь! — ремень силком на нее накидываю и застегиваю, чтобы не рыпалась. — Я не сраться с тобой приехал, ясно?! И заебись, что пидарасу тому втащил, потому что бабок ты бы один хер не увидела!

То ли из-за ора моего, то ли из-за нервов, но рыпаться она сразу перестает и обмякает. Я температуру до восемнадцати выкручиваю, чтобы обоим успокоиться, и в лобовуху пялюсь. В башке компот. Весь мой план по примирению в очередной раз пошел по пизде. Да и хули сейчас отношения выяснять, когда у нее такая хуйня в жизни происходит? Ясен хер, что не до этого.

— Адрес свой назови еще раз, — прошу помягче. — Домой тебя отвезу. В таком состоянии нехер тебе работать. Шкет перетопчется.

Думаю, возбухать начнет как обычно, но нет — кивнула вяло, адрес назвала и уставилась в окно. Видать, крепко ее приложило.

Дорогой едем молча. У меня башка ебать как кипит. Я и попсиховать заново успеваю, что на меня хуй забила, решала херова, и на то, что пидору тому еще разок по яйцам не втащил. Как, сука, представлю, что она у него на члене скачет, аж трясти начинает. И жалко ее, конечно… Раз маманя — единственный близкий человек, внутри у нее, конечно, пиздец творится. И опять, блядь, обидно, что сразу не набрала и не рассказала. Ну мало ли, посрались мы из-за хуйни, но раз такое дело, я бы на всё хер забил и прилетел поддержать. У меня, по сути-то, ближе нее тоже никого нет. Зря, что ли, два месяца бок о бок колупаемся.

— Хорош реветь, — говорю, когда она в очередной раз носом шмыгает.

Руку на коленку ей опускаю, и она на этот раз не отпихивает. Посидела истуканом чуток, а потом свою трясущуюся сверху кладет и выдает шепотом:

— Мне очень страшно.

— Нормально всё будет, — обещаю. — Сумма какая там?

Она всхлипывает протяжно и головой мотает.

— Костя, я не могу. Это очень дорого.

Я морщусь.

— Да говори уже, блядь.

Какая, хуй, разница теперь. Не порожняком же смотреть, как она сопли на кулак мотает и крохи свои собирает на кредиты. Если телка моя, значит, мне и выгребать.

71

Через пару минут мы к ее хибаре подкатываем, а я до сих пор хуй знает, что дальше делать. И съебывать от нее неохота, и лезть к ней зареванной вроде как зашквар.

— Хочешь подняться? — сама спрашивает, когда во двор к ней заезжаем. — Посмотришь, как живу.

Вряд ли экскурсия охуительная будет, судя по тому, как кошачьей ссаниной из подъезда несет. Но сейчас я и фотки школьные ее поразглядывать рад, потому что соскучился люто.

— Пошли, — говорю и с тычка жопой на газон паркуюсь.

Бабка с лавки зыркает на меня по-сучьи и губами шамкает: мол, как посмел, сука. А хули еще делать, если в этой трущобе паркинга нихера нет и единственное свободное место — под ржавой шахой на спущенных колесах.

Выходим с ней и гуськом топаем к крыльцу. Она пока в сумке копается, я на ее жопу пялюсь. Юбка рабочая облепила ее, как гондон, так что хер мимо пройдешь. Если бы не ситуация с маманей, я бы уже на этаже с голодухи ей засадил. Я-то в командировке только-только во вкус стал входить, как мы посрались. Гештальт по ебле ни разу не закрыт.

Она к замку таблетку прижимает и кивает мне, мол, проходи. Подъезд один в один, как в моем детстве — такой же, сука, убогий. Ступени бетонные огрызками, местами даже арматура торчит, и стены цвета зеленки, как будто другого нихуя в природе не существует. Еще радиаторы гармошкой с облупившейся краской и рамы ссохшиеся, через которые ветер хуячит. Тут прямо спецом всё заточено, чтобы через два пролета полным говном себя почувствовать. Поднимаешься, и прямо, сука, чуешь вонь безнадеги.

Ладно хоть квартира у нее невысоко оказывается и дверь стоит нормальная. А то прямо тошно стало и сразу хочется ее обратно в тачку затолкать.

— У нас, конечно, не так красиво, как у тебя, — говорит перед тем, как свет врубить.

Внутри — как я и думал — нихуя пиздатого. Прихожая, как собачья конура, и даже подстилка под ноги лежит в тему. Мебель дешманская, двери из картонки. Из плюсов — чисто кругом и пахнет приятно. Съебаться всё еще охота, но не так быстро.

Бля-я-я… И реально ведь так люди живут. Две комнаты, как коробки, полы линолеумные и потолки башку подпирают. Если бы я нихуя не добился и пришлось в таком говне жить, я бы точно бабки пошел пиздить.

— А там что? — на дверь закрытую киваю.

— Это мамина комната, — улыбается слабо. — Посмотреть хочешь?

— Не, — говорю. — Кофе есть у тебя?

— Найду. Пойдем на кухню.

Вроде и не так уж у них хуево: ремонт свежий, мебель тоже. Но всё какое-то, сука, колхозное. Вот, блядь, один в один как та железка у нее на пальце, которую она, кстати, больше не носит. Хочется выдрать и выкинуть нахер.

— У меня кофе в турке, — пакетом передо мной трясет. — Тебе подойдет?

Я смотрю, как она у плиты суетится: конфорку врубает, рукой херачит по помпе, чтобы воду питьевую в чайник налить… И опять чую, как протест встает у меня. Потому что нехер ей делать в этой квартире с клеенкой на столе и старухами-кошатницами. Маманю на ноги надо поставить и выдергивать Эмму отсюда.

Она еще что-то про продажу хаты заикалась, чтобы часть бабок на пересадку перекрыть. Да за этот отстойник от силы лепешек пять дадут. Да и кому нужна эта коробка? Здесь на одного места еле-еле. Вот пусть маманя, как оклемается, тут одна и живет.

— Ты как? Успокоилась? — спрашиваю, когда она кофе передо мной ставит.

Она улыбку из себя давит и кивает чуток.

— Да, сейчас полегче. Я теперь переживаю, что Максим Анатольевич заявление на тебя в полицию напишет.

— Да и похуй. Если