Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Вы вернёте боль, — сказал Сват, почти распавшись. — Они будут страдать.

— Да, — ответил Вэй.

— И выбирать, что с ней делать, — добавила Сяо-Лань.

— Они снова попросят избавить их.

— Возможно, — сказал Вэй. — Тогда новая система должна дать помощь, а не кражу.

Сват повернул к нему остаток пустого лица.

— Вы думаете, сможете создать закон, который выдержит сердце?

Вэй посмотрел на Сяо-Лань, папку матери, город и людей с возвращёнными лицами.

— Нет. Не один.

Сяо-Лань усмехнулась.

— Вот и хорошо. Один вы опять сделали бы форму на сто восемь вопросов.

— Сто восемь — устойчивое число.

— Потом поспорим.

Сват распался окончательно — не взрывом и не дымом, а фразами. Они поднялись над Небесным судом, закружились, как светящиеся цикады, и разлетелись по городу: к владельцам, в реку невысказанного, над площадью, где люди ещё не были готовы читать. На помост упала только одна печать: пустой круг, треснувший пополам.

Цикада тут же подлетела.

— Можно съесть?

— Нет! — одновременно сказали Вэй и Сяо-Лань.

— Романтика делает вас синхронно скучными.

Над площадью Небесная система ещё раз мигнула: «Уведомление: первый договор утратил силу в связи с невозможностью определить универсальную графу для человеческого выбора». После паузы появилась новая строка: «Рекомендация: разработать новую форму».

Вэй невольно шагнул вперёд. Сяо-Лань поймала его за рукав.

— Нет.

— Но новая форма действительно понадобится.

— Сначала город, люди, отец, бюро, чай и сон.

— И поцелуй, — сказала тетушка Ма откуда-то сбоку.

Сяо-Лань застыла. Вэй стал опасно неподвижен. Цикада взвилась над журавлем.

— Налог приостановлен! Небо само сказало! Историческое окно! Пользуйтесь, пока бюрократия не восстановилась!

Вэй посмотрел на Сяо-Лань.

— Я не буду настаивать.

— Знаю.

— И не буду считать это обязательством.

— Знаю.

— И не буду…

— Вэй.

Он замолчал. Она подошла ближе.

— Формулировка безупречна, помните?

— Помню.

— Тогда не портите.

Он не испортил. Когда они поцеловались, площадь Небесного суда снова затихла. Поцелуй не был идеальным, какое счастье. Вэй замер на половину вдоха, будто даже сейчас какая-то часть его пыталась проверить, не требуется ли предварительное уведомление. Сяо-Лань почти рассмеялась ему в губы, но положила ладонь ему на грудь рядом с треснувшей печатью и почувствовала живое, упрямое сердце.

Печать удобного союза на его груди лопнула окончательно: без боли, сухо, как плохой документ. Над ними Небесная система вспыхнула, попыталась открыть таблицу, закрыла, открыла другую, зависла и выдала второе уведомление: «Событие признано не подлежащим налогообложению ввиду полной непрактичности, отсутствия коммерческой выгоды и невозможности установить, кто первым нарушил порядок».

Цикада хлопала крыльями так яростно, что чуть не упала.

— Я знаю, кто первым! Но за премию промолчу!

Вэй отстранился первым, но недалеко. Сяо-Лань открыла глаза. Он смотрел на неё так, будто больше не пытался спрятать смысл за нормой. Конечно, попытается позже: такая уж у него болезнь. Она будет спорить. Он тоже. Возможно, это и станет их самой устойчивой формой счастья.

— Вы нарушили порядок, — сказал он тихо.

Она улыбнулась.

— А вы?

— Я выбрал участвовать.

— Хороший ответ.

Над городом разлетались возвращённые фразы. На площади люди плакали, смеялись, ругались, обнимались, отходили от чаш и снова подходили к тем, кому нужно было сказать хоть что-то — не всегда красивое, но своё. Сяо-Лань посмотрела на треснувшую печать Свата у ног, потом на Вэя.

— Ну что, бывший инспектор. Будем писать новую систему?

Он поморщился.

— «Бывший» всё ещё неточно.

— Спорная формулировка?

— Крайне.

Она рассмеялась. А Небо, мудрое или просто временно измученное, не стало взимать за это ни одного медяка.

Эпилог

Бюро признанных ошибок

Новая вывеска висела криво. Сяо-Лань стояла посреди улицы со сложенными руками; госпожа Цян успела продать два зонта и сообщить соседям, что молодые люди нынче даже вывеску не могут повесить без эмоционального подтекста.

На нефрите значилось: «Нефритовое бюро признанных ошибок. Разоблачение лжи, возвращение правды, помощь в трудных словах. Сочувствие лицензировано. Насмешки по обстоятельствам». Последнюю строку Цикада №108 добавила без согласования. Сяо-Лань решила оставить.

После падения Безымянного Свата прошло сорок девять дней. Небесная палата сердечных обязательств открылась заново: «Согласие, данное из страха, подлежит повторной проверке. Чувства не изымаются без права возврата. Форма не заменяет человека». Третью строку Вэй редактировал шесть раз; Сяо-Лань украла черновик с «субъектным волеизъявлением» и хранила как доказательство ручной правки.

Бюро вернули не сразу. Сняли печати, возвратили архив — не весь: часть признаний осталась в реке, часть нашла владельцев, часть передали тетушке Ма под чайник. Шкаф потребовал извинений за бумагу о недопустимости самовольного скрипа и скрипел три дня, пока младший чиновник не принёс письменное сожаление. Цикада получила статус нематериального сотрудника особого назначения и требовала заменить «ограниченно» на «героически». Пока без успеха.

В первый день у двери выстроилась очередь. Раньше люди приходили к Сяо-Лань узнать, лгут ли им другие; теперь спрашивали, как перестать лгать себе. Первым вошёл юноша с букетом лотосов и лицом человека, который предпочёл бы трижды упасть в канал.

— Я хочу признаться девушке, но не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной ответить.

— Хорошее начало, — сказала Сяо-Лань. — Плохой букет.

— Почему?

— Слишком большой. Он уже давит на неё из будущего.

Цикада из чернильницы объявила форму признания без цветочного принуждения и потребовала бонус. Следом пришли женщина, желавшая вернуть злость на сестру, старик, решивший сказать сыну, что гордится им, но «не сверх нормы», и Хань Юй с новыми стихами: плохими, неровными, полными боли и совершенно живыми. Сяо-Лань сказала, что стало хуже. Поэт просиял. К полудню на столе снова лежали папки, чашки, крошки, чужие признания и письмо от Мэйлин: она открыла школу для девушек, которые хотят научиться говорить «нет» до алтаря. Бюро больше не было прежним домом, и это оказалось правильно: признанные вслух ошибки не исчезали, а становились дверьми.

Вэй Жэнь вошёл в Небесную палату через главный вход и впервые за много лет не почувствовал, что стены знают его лучше, чем он сам. На поясе у него снова была печать — меньше прежней, с простым знаком раскрытой ладони и незаполненной строки. Должность называлась: инспектор по злоупотреблениям сердечными законами. Вэй оставил официальное название, но варианты записал.

В бывшем архиве эмоциональных колебаний