Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

В этот момент в камеру вошёл Раэм.

Без объявления.

За ним — Меху с дощечкой и стражник с чашей сухой соли. Лицо Раэма было таким, будто он шёл от ложа Сену и оставил там часть себя.

— Сену? — спросила я сразу.

— Дышит. Но знак на руке потемнел.

Значит, связь чувствовала узел.

Раэм увидел руку Ипи, чашу, нож, кровь.

— Что нужно?

Никаких вопросов «что вы делаете». Никакого «остановитесь». Только это.

Что нужно?

— Соль в чашу, — сказала я. — Быстро. Не касайтесь дна руками.

Раэм взял соль сам.

Стражник даже не успел подать.

Он подошёл к сухой чаше, и на миг мокрое пятно на её дне дрогнуло, будто узнало его. Раэм застыл.

— Не слушайте, — сказала я. — Сыпьте.

Он высыпал соль в чашу.

Раздалось шипение.

Не громкое, но все услышали.

Ипи закричал:

— Нет!

Вот теперь — настоящий страх.

Соль почернела по краям, но мокрое пятно остановилось.

— Продолжай, — сказал Раэм.

Я продолжила.

Узел поддался.

Совсем немного.

Из разреза показался кусочек красной ткани. На нём была крошечная золотая точка. Потом вторая. Потом тонкая синяя нить.

Печать Исет-Нуа.

Первый узел Шаи-Мену был завернут в знак материнской защиты.

И спрятан под ожогом руки, которая открывала двери к детям.

— Меху, — сказал Раэм.

Писец уже писал.

Ипи хрипел.

— Я не убивал младенца.

— Мы не спрашивали, — сказал Кахем.

— Он был жив, когда его унесли.

Рука у меня едва не сорвалась.

Раэм стал совершенно неподвижным.

— Кто унёс?

Ипи стиснул зубы.

Узел снова дёрнулся.

Я удержала его иглой.

— Если ты сейчас замолчишь, он уйдёт в чашу, — сказала я. — А если узел уйдёт в воду, ты больше не нужен никому. Ни храму. Ни тому, кто приказал. Ни нам.

Ипи смотрел на меня с ненавистью.

Но ненависть уступала страху.

— Я открыл дверь, — прошептал он. — Только дверь.

— Кому?

Он закрыл глаза.

Кахем наклонился.

— Имя.

— Ремени.

Меху резко поднял голову.

— Наставник детей?

Ипи задышал чаще.

— Он имел право входить. Его знали стражи. Иари любил его. Сену тоже. Никто не спрашивает наставника, зачем он идёт к ребёнку.

Комната стала холоднее.

Ремени.

Имя было новым и страшным именно потому, что не звучало раньше среди главных врагов. Не Птахор. Не Сехем. Не Хенут. Не Тияра.

Наставник.

Тот, кому дети сами открывали руки.

— Ремени забрал Шаи-Мену? — спросил Раэм.

— Нет. Он пришёл после.

— После чего?

Ипи сглотнул.

— После первого вдоха. После того как фараон выпил молоко. После того как Неферет-Айя кричала без голоса.

Тело Неферет-Айи внутри меня вздрогнуло.

Кричала без голоса.

Значит, печать молчания поставили и ей.

— Кто держал ребёнка? — спросила я.

— Несират. Старая кошка. Она не отдавала.

— И?

— Ремени сказал ей, что если она не завяжет первый узел, ребёнка отдадут воде без имени.

Хепу тихо выругался.

Ипи продолжал, будто слова рвались из него вместе с болью:

— Она завязала. На красной нити. Потом он взял узел. Не ребёнка. Узел. Ребёнка унесла пустынная женщина. Так было велено.

— Кем? — спросил Раэм.

Ипи замолчал.

Узел почти вышел.

Последняя тонкая нить всё ещё держалась под кожей.

— Кем? — повторил Раэм.

Ипи посмотрел на него.

В этом взгляде была не только злость.

Что-то вроде отчаяния.

— Тем, кому ты сам дал право учить своих детей именам.

Меху прошептал:

— Ремени был наставником имён.

Раэм медленно повернулся к нему.

— Что?

Писец сглотнул.

— Он учил царевичей первым формулам. Не истинным именам, конечно, но защитным обращениям. Играм с тенями. Детским молитвам. Его печати были в учебной комнате Иари.

Я вспомнила лодочку.

«Моя тень не моя.»

Иари не просто видел чужую тень.

Он мог понять, что тень неправильная, потому что кто-то учил его смотреть.

И тот же человек мог научить убийцу, как сделать так, чтобы ребёнок сам открылся имени.

— Где Ремени? — спросила я.

Кахем уже повернулся к стражнику.

— Взять наставника.

Стражник исчез.

Я сосредоточилась на узле.

— Сейчас будет больно.

Ипи рассмеялся почти безумно.

— Уже было.

— Это не для вас. Для меня.

Я подцепила последнюю нить, прижала кожу сухой тканью и медленно вытянула узел.

Он вышел целиком.

Крошечный.

Красно-синий.

С засохшей тёмной каймой.

И вдруг в камере стало тихо.

Сухая чаша перестала шипеть.

Ипи обмяк, как пустая тряпка.

Я положила узел на чистую ткань. Пальцы дрожали так сильно, что Хепу подхватил край, чтобы я не уронила.

Раэм не сразу подошёл.

Смотрел издали.

Как на ребёнка, которого не успел удержать.

— Это он? — спросил он.

Хепу провёл над узлом рукой, не касаясь.

— Первый узел. Завязан живому младенцу. Здесь есть след первого дыхания.

Меху тихо добавил:

— И свидетеля.

— Чьего? — спросила я.

Хепу посмотрел на Раэма.

— Отцовского.

Раэм закрыл глаза.

На миг я подумала, что он упадёт.

Но он устоял.

Кахем наклонился к Ипи.

— Ремени куда пошёл?

— Не знаю.

— Думай.

Ипи открыл глаза. Теперь он выглядел не торжествующим, а сломанным. Без узла под кожей он стал просто человеком с разрезанной рукой и пустой верой.

— К детям, — прошептал он.

У меня похолодела спина.

— К Сену?

— Нет. Его уже охраняют.

— Тогда к кому?

Ипи улыбнулся кровавыми губами.

— К тому, кто любил лодочки.

Раэм резко повернулся.

— Комната Иари.

Меху побледнел.

— Она запечатана.

Ипи прошептал:

— Для тех, у кого нет детского ключа.

Кахем сорвался с места.

Раэм — за ним.

Я схватила узел, завернула в ткань и поднялась тоже.

Хепу схватил меня за локоть.

— Ты едва стоишь.

— Потом упаду.

— Куда ты?

Я уже бежала к выходу.

— Туда, где мёртвый мальчик оставил живому брату последнюю подсказку.

За спиной сухая чаша треснула.

Один раз.

Глухо.

И из трещины поднялся запах реки.

Глава 38

Детский ключ

Сухая чаша треснула.

Один раз.

Глухо.

И из трещины поднялся запах реки.

Не свежей воды Итеру. Не чистой влаги после разлива. А тёмной, глубокой воды, которая долго стояла под камнем и ждала, когда её позовут.

— Комната Иари, — сказал Раэм.

Он уже шёл.

Кахем двигался рядом, меч в руке. Хепу прижимал к