Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

груди свёрток с первым узлом Шаи-Мену, будто это был больной младенец, а не крошечная красно-синяя нить, вырезанная из руки Ипи. Я едва успевала за ними.

Ипи остался в камере.

Живой.

С рукой, перевязанной сухой тканью, и лицом человека, который впервые понял: его тоже можно использовать и выбросить.

— Ремени не мог войти в комнату Иари, — сказал Кахем на ходу. — Она запечатана после осмотра.

— Ипи сказал: у него детский ключ, — напомнила я.

— Детские ключи не открывают царские печати.

Раэм не обернулся.

— В этом дворце детские вещи уже убивали лучше взрослых мечей.

Кахем промолчал.

Коридоры мелькали белыми стенами, лампами, испуганными лицами слуг. Никто не останавливал фараона. Люди расступались ещё до того, как понимали, кто идёт. Иногда власть была не в золоте и не в короне. Иногда — в шаге человека, который больше не собирался ждать разрешения у собственного дворца.

У двери Иари стояли двое стражников.

Один побледнел, увидев нас.

— Владыка…

— Кто входил? — спросил Кахем.

— Никто.

— Дверь открывали?

— Нет, начальник.

Кахем проверил печать.

Она была цела.

Белая глина. Знак фараона. Тонкая красная нить поверх.

Неповреждённая.

— Видите? — прошептал стражник. — Никто не…

Раэм поднял руку.

Все замолчали.

Из-за двери донёсся тихий звук.

Не шаг.

Не скрип.

Детский смех.

Очень короткий.

Так мог бы смеяться Иари, если бы прятался под столом и ждал, когда его найдут.

У меня похолодела спина.

Раэм побледнел, но не отступил.

— Открыть.

Кахем ударил по печати рукоятью меча.

Глина раскололась.

Дверь распахнулась внутрь.

Комната Иари пахла пылью, сандалом и старой болью.

Всё было почти так же, как в прошлый раз: маленькое ложе, коробка с игрушками, столик для письма, деревянные фигурки воинов, птицы из расписного дерева, карта реки на стене. Только теперь в комнате горела лампа.

Одна.

Чужая.

У стола стоял Ремени.

Я почему-то сразу поняла, что это он.

Не потому, что видела раньше. Нет. Потому что он не выглядел как человек, застигнутый на месте преступления.

Он стоял спокойно.

Невысокий, худой, с аккуратной седой бородой и мягкими руками учителя. На нём была простая тёмная одежда наставника, без жреческой роскоши. Лицо усталое, почти доброе. Такие лица бывают у людей, которым дети доверяют до того, как научатся отличать ласку от власти.

В руках он держал деревянную лодочку Иари.

Синюю.

Ту самую.

— Осторожно, владыка, — сказал Ремени тихо. — Здесь память ребёнка. Она не любит крика.

Кахем шагнул вперёд.

— Положи.

Ремени посмотрел на меч.

— Начальник стражи всё ещё думает, что правда боится железа.

— Нет. Но люди часто начинают говорить, когда видят, куда железо войдёт.

Ремени слабо улыбнулся.

— Вы пугаете взрослых. Детей — нет.

Раэм стоял у порога.

Я видела, что ему стоило не броситься к лодочке, не вырвать её из чужих рук. Это была вещь Иари. Последняя живая часть сына, которую можно было потрогать.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

— Ищу то, что мальчик спрятал.

— Детский ключ?

Ремени поднял глаза на меня.

Впервые.

И я увидела в них не фанатизм Птахора. Не насмешку Сехема. Не страх Ипи.

Сожаление.

Настоящее или отлично сыгранное — не знаю.

— Вы быстро дошли, — сказал он. — Неферет-Айя была медленнее. Но у неё было меньше чужой памяти.

Тело отозвалось холодом.

— Вы знали, что она искала?

— Конечно. Она задавала неправильные вопросы правильным людям.

— И за это умерла?

— Нет, — сказал Ремени. — За это во дворце редко убивают. За вопросы убивают только тогда, когда человек находит ответ.

Кахем сделал ещё шаг.

— Лодочку на стол.

Ремени послушно положил её.

Слишком послушно.

Я посмотрела на комнату.

На стол. На карту. На маленькие игрушки. На пол у ложа. Что мог быть «детским ключом»? Настоящий ключ? Игрушка? Формула? Слово, которому учили детей?

— Что он открывает? — спросила я.

— Не дверь.

— Тогда что?

Ремени посмотрел на Раэма.

— Доверие.

Ответ был страшнее любого замка.

Хепу тихо произнёс:

— Объясни.

— Детей нельзя учить именам силой, старый врач. Имя закрывается от страха. Дети открывают его в игре. Через песенку, узел, игрушку, обещание. Иари был умный мальчик. Осторожный. Он не называл то, что нельзя. Но он играл.

Я вспомнила Сену.

«Синяя змея ушла?»

«У неё были ноги.»

Дети видят правду, но говорят игрушками, потому что взрослые не умеют слушать иначе.

— Вы учили его открываться, — сказала я.

Ремени покачал головой.

— Я учил его защищаться.

— А потом использовали эту защиту.

Он вздрогнул.

Маленькое движение.

Но я увидела.

— Нет, — сказал он. — Не я.

Кахем резко усмехнулся.

— У всех сегодня одно любимое слово.

Ремени посмотрел на него почти печально.

— Вы думаете, убийца всегда тот, кто держит нож. Иногда убийца — тот, кто построил комнату так, что ребёнок сам идёт к ножу.

Раэм шагнул в комнату.

Воздух стал тяжёлым.

— Ты был наставником моих сыновей.

— Да.

— И ты знал о Менхоте?

— Да.

— Ты учил Иари смотреть на тень?

— Да.

— Ты сказал ему о мёртвом имени?

Ремени закрыл глаза.

— Он сам услышал.

— Он был ребёнком.

— Дети слышат лучше взрослых. У них меньше титулов в ушах.

Раэм ударил его.

Не как Сехема.

Иначе.

Тяжело.

Ремени упал на край стола, но не закричал. Только вытер кровь с губы и посмотрел на фараона снизу вверх.

— Вот поэтому, владыка, дети и боятся богов, которые называют себя отцами.

Кахем приставил меч к его горлу.

— Хватит.

Я подошла к лодочке.

Не знаю почему именно к ней.

Наверное, потому что Иари уже однажды спрятал подсказку в своей лодке. Дети любят повторять способ, который сработал. Взрослые называют это привычкой. Дети — тайной.

На дне лодочки всё ещё были старые царапины.

Моя тень не моя.

Но теперь рядом, на синей краске, я заметила ещё одну линию. Раньше её не было? Или мы не видели? Она шла вдоль борта, почти сливаясь с волной.

Я поднесла лодочку к лампе.

— Свет ближе.

Хепу поднял лампу.

Линия оказалась не царапиной.

Щелью.

— Кахем.

Он не обернулся от Ремени.

— Что?

— Мне нужен тонкий нож.

Он бросил мне маленький кинжал рукоятью вперёд. Я поддела край борта. Дерево сопротивлялось. Потом щёлкнуло.

Изнутри выпал маленький предмет.