Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

По дороге к подземной страже Кахем шёл так быстро, что мне приходилось почти бежать.

— Если узел под ожогом, как его достать? — спросил он.

— Осторожно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, при котором Ипи останется жив.

— Мне не нужен Ипи живым. Мне нужен узел.

— А мне нужен Ипи, чтобы сказать, кто вложил ему узел под кожу.

Кахем скосил взгляд.

— Хорошо. Осторожно, но быстро.

У входа в подземную стражу нас встретил Хепу.

Не знаю, как он оказался там раньше нас. Наверное, Раэм послал его сразу после известия о руке Ипи.

— Сену? — спросила я.

— Спит. Раэм с ним. Дыхание ровное.

Только тогда я поняла, что всё это время боялась услышать другое.

Хепу посмотрел на меня, потом на Кахема.

— Мне сказали, надо резать ожог.

— Не резать, — сказала я. — Открывать.

— Разница?

— Для него — огромная.

Кахем мрачно произнёс:

— Для меня всё меньше.

Камера Ипи была внизу.

Когда мы вошли, он сидел на полу, связанный, с лицом, мокрым от пота. Его правая рука была прижата к груди. Большой палец с ожогом почернел сильнее, кожа вокруг вздулась.

Он увидел меня.

И засмеялся.

— Поздно, младшая жена.

Палец дёрнулся.

Под ожогом что-то шевельнулось.

Не червь.

Не гной.

Нить.

Крохотная красно-чёрная нить проступила под кожей, как живая жилка.

Хепу прошептал молитву.

Кахем вытащил нож.

Я схватила его за запястье.

— Нет. Не так.

Ипи улыбался всё шире.

— Вода уже услышала.

За его спиной, в пустой каменной чаше у стены, без единой капли, вдруг потемнело дно.

Как мокрый след.

И из сухой чаши донёсся тихий детский вдох.

Глава 37

Ожог в форме глаза

Из сухой чаши донёсся детский вдох.

Не крик.

Не плач.

Вдох.

Тонкий, слабый, живой.

Я замерла над рукой Ипи, и на одно мгновение камера исчезла. Остался только этот звук. Так дышит ребёнок, которого слишком рано забрали из тепла. Так дышит младенец, когда мир ещё не решил, пустить его или вытолкнуть обратно в темноту.

Хепу побледнел.

Кахем сильнее сжал рукоять ножа.

Ипи улыбался.

— Слышите? — прошептал он. — Вода всё равно найдёт то, что ей обещали.

— Здесь нет воды, — сказал Кахем.

Ипи медленно повернул голову к пустой чаше.

На её дне темнело пятно.

Не жидкость. Пока нет. Но камень выглядел мокрым, будто кто-то провёл по нему пальцем изнутри.

— Она приходит, когда имя зовут.

Я схватила руку Ипи.

Большой палец с ожогом был горячий. Кожа вокруг вздулась, натянулась, почернела по краям. Под ней действительно шевелилась нить — тонкая, красно-чёрная, похожая на жилу, которая не должна быть там.

— Хепу, свет ближе. Ткань. Сухую. Никакой воды.

Старый врач уже двигался.

— Нож надо очистить.

— Огнём.

— Будет больно.

— Ему или нам?

Кахем коротко усмехнулся.

Ипи перестал улыбаться.

— Нельзя трогать узел.

Я наклонилась к нему.

— А детей можно?

Он плюнул мне под ноги.

— Ты не понимаешь, что держишь. Этот узел не твой. Не её. Не фараона.

— Тогда чей?

Он молчал.

Кахем присел рядом.

— Сейчас у тебя есть выбор: говорить до того, как лекарка режет, или после. После обычно хуже.

— Я служил порядку.

— Все трусы служат чему-то большому. Так легче не видеть маленьких лиц.

Ипи дёрнулся, но верёвки держали.

Хепу подал мне нож. Лезвие было раскалено, тонкое, почти белое на краю. Запах горячего металла смешался с потом и страхом.

Я глубоко вдохнула.

В моём мире это делали иначе.

Перчатки. Свет. Обезболивание. Инструменты. Ассистент. Пульсоксиметр. Чистая операционная. Здесь — каменная камера, связанный служитель, жрец-врач с травами и начальник стражи, готовый удержать пациента силой.

Но кожа была кожей.

Рана была раной.

И если под ней узел, его надо достать, не разорвав.

— Держите руку, — сказала я.

Кахем зажал предплечье Ипи так, что тот зашипел. Хепу прижал запястье сухой тканью.

— Не дёргайся, — сказал Кахем. — Иначе лишишься не узла, а пальца.

Ипи побледнел.

Я коснулась лезвием края ожога.

Он закричал.

Крик ударил в стены, отскочил от потолка, вернулся к нам. В сухой чаше мокрое пятно стало шире.

— Тише! — резко сказал Хепу.

— Пусть кричит, — ответила я. — Только держите.

Я работала быстро, но не грубо. Сначала подняла край омертвевшей кожи. Запах палёного заставил горло сжаться. Потом — тонкий разрез вдоль ожога, не глубоко, только открыть карман под кожей.

Ипи дёрнулся так, что Кахему пришлось навалиться на него плечом.

— Кто вложил узел? — спросил Кахем прямо в ухо. — Имя.

— Птахор…

Кахем ударил его лбом о стену.

— Ещё раз соврёшь — она будет резать медленнее.

— Кахем!

— Он врёт.

Ипи задыхался.

— Птахор дал приказ.

— А руку кто держал? — спросила я.

Молчание.

Под кожей показалась нить.

Не просто нить.

Крошечный узелок красной ткани, пропитанный чем-то тёмным. Вокруг — тонкая синяя волосина, впаянная в плоть. Я осторожно подцепила её кончиком бронзовой иглы.

Ипи вдруг перестал кричать.

Это было хуже.

Он посмотрел на чашу.

— Уже поздно.

Из сухой чаши донёсся второй вдох.

Глубже.

Словно ребёнок где-то далеко начал просыпаться.

Хепу прошептал:

— Она зовёт его к воде.

— Тогда не дать ей голоса.

— Как?

Я посмотрела на пол.

— Песок.

Кахем понял первым.

— Сосуд у Сену.

— Здесь есть сухой песок?

Хепу резко обернулся к стражнику у двери.

— Жаровня! Зола! Сухая соль! Всё, что не вода!

Стражник сорвался с места.

Ипи начал смеяться.

Тихо. С хрипом.

— Соль не удержит первое имя. Узел слушает того, кто первым развязал мать.

Я подняла глаза.

— Кто развязал Неферет-Айю?

Он замолчал.

Нить под кожей дёрнулась сама.

Ипи вскрикнул уже не от ножа. От того, что внутри него что-то начало тянуться к чаше.

— Держите крепче!

Кахем перехватил руку. Хепу прижал ткань к разрезу, оставляя мне только маленькое поле. Я подцепила узел.

Он не выходил.

Будто врос в мясо.

— Нельзя тянуть, — сказал Хепу. — Порвёшь.

— Знаю.

— У тебя руки дрожат.

— Спасибо за наблюдение.

— Дыши.

Я почти рассмеялась.

Старый храмовый врач учил меня дышать.

Мир точно сошёл с ума.

Я вдохнула.

Медленно.

И снова взялась