Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

и вместе с ним — запах мокрой соли, старых трав и чужого дыхания.

На пороге стоял человек в серой маске.

Не жрец. Не стражник. Не слуга.

На нём была простая длинная ткань без знаков, но на шее висела узкая синяя нить. Лицо закрывала маска из выбеленного льна с прорезями для глаз. В руке он держал чашу. Пустую.

Сухую.

Хепу говорил о сухой чаше.

Я поняла слишком поздно: это была не вещь Неферет-Айи.

Это был знак власти этого дома.

Молчальник медленно повернул голову к Кахему.

— Ты нарушил тишину.

Кахем вышел к нему сквозь обломки двери.

— Я часто разочаровываю людей.

Молчальник сделал движение чашей.

Синяя линия на горле Несират резко потемнела.

Она выгнулась в моих руках.

— Прекрати! — крикнула я.

Кахем не стал ждать.

Он ударил.

Молчальник оказался быстрым. Увернулся, чаша скользнула в сторону, ударилась о стену, но не разбилась. Из пустой чаши на пол высыпалась горсть серого порошка.

Прах?

Соль?

Пепел?

Я не хотела знать.

Кахем снова атаковал. На этот раз меч рассёк край маски. Молчальник отступил в коридор, и я увидела за его спиной женщин — тех самых молчаливых узниц. Они стояли вдоль стен, закрыв рты ладонями. У некоторых на горле были такие же синие нити.

Никто не бежал.

Они слишком долго учились не бежать.

— В сторону! — рявкнул Кахем.

Женщины вздрогнули, но одна всё-таки отступила. Потом другая. Коридор дрогнул, как ткань, которую начали распарывать.

Молчальник понял это.

И побежал.

Кахем бросился за ним.

— Не убивать! — крикнула я.

— Постараюсь!

Я осталась с Несират.

Она почти не дышала.

Пульс под моей рукой был быстрый, рваный, как птица в клетке. Синяя полоса на шее уже не расширялась, но кожа вокруг стала холодной.

— Меру, подложи ткань под плечи. Нет, не воду. Никакой воды.

— Она умирает?

— Не сейчас.

Слова вырвались слишком резко.

Несират открыла глаза.

Я наклонилась ближе.

— Вы слышите меня? Моргните.

Она моргнула.

Один раз.

— Хорошо. Дышите маленькими вдохами. Не глубоко. Вот так.

Я показывала сама.

Вдох.

Выдох.

Старая повитуха попыталась повторить. Получилось плохо, но получилось.

Меру плакала и молча вытирала с лица Несират пот. В какой-то момент старуха вдруг подняла изуродованную руку и коснулась щеки Меру.

Неловко.

Почти грубо.

Но это было похоже на благодарность.

За дверью раздался удар, потом глухой стон.

Кахем вернулся через несколько мгновений, таща Молчальника за ворот. Маска была сорвана наполовину. Под ней оказалось обычное лицо — худое, усталое, не старое и не молодое. Самое страшное в нём было именно это: обычность.

— Жив, — сказал Кахем. — К сожалению.

Молчальник плюнул кровью на пол.

— Дом закроется снова.

— Только если я плохо подожгу его правила.

Кахем бросил его к стене и кивнул одной из стражниц, которая уже вошла в коридор.

— Связать. Рот закрыть. Руки отдельно. Если начнёт петь — бейте.

Женщина-стражница коротко кивнула.

Молчальник посмотрел на Несират.

— Ты всё равно без голоса, кошка.

Старуха вдруг улыбнулась.

Жутко.

Широко.

И ткнула обрубком пальца в дощечку у пояса Меру.

Меру вытащила её.

Пепельные слова всё ещё были там.

ПЕРВЫЙ УЗЕЛ У ИПИ.

Молчальник увидел.

И впервые испугался.

По-настоящему.

— Откуда она знает? — прошептал он.

Кахем присел перед ним.

— Вот теперь ты мне нравишься.

Я поднялась.

Ноги дрожали, но держали.

— Нужно к Ипи.

— Уже послал людей, — сказал Кахем. — Его не должны были трогать без моего приказа.

— «Должны» в этом дворце плохое слово.

Он посмотрел на меня.

— Знаю.

Несират закашлялась.

Я снова опустилась к ней.

— Что ещё? Вы хотите сказать что-то ещё?

Она судорожно потянулась к пеплу. Меру подала мешочек. Старуха дрожащей рукой начала выводить новые знаки прямо на мокром полу. Пепел расплывался, но она упрямо писала.

НЕ В КОМНАТЕ.

— Узел не в комнате Ипи? — спросила я.

Кивок.

Новая строка.

НЕ В ШКАТУЛКЕ.

— Не в тайнике?

Несират зло мотнула головой и ударила себя по груди. Потом показала на большой палец.

Я вспомнила ожог.

Глаз на пальце Ипи.

— На нём? — выдохнула я.

Она кивнула.

Кахем резко выпрямился.

— Под ожогом?

Старуха закрыла глаза.

Кивок.

Меру прошептала:

— Он носил первый узел в своей коже?

Несират написала:

ЧТОБЫ ИМЯ СЛУШАЛО РУКУ.

Меня передёрнуло.

Первый узел — доказательство рождения. Свидетельство жизни. То, что должно было быть рядом с матерью, ребёнком или хранительницей. А его спрятали под ожогом служителя, чтобы чужое живое имя слушалось того, кто держит чашу.

— Поэтому Ипи мог открывать путь к детям, — сказала я. — Не только по печатям. По узлу.

Кахем не ответил.

Но лицо его стало таким, что я почти пожалела Ипи.

Почти.

Из коридора прибежал стражник.

— Начальник!

Кахем повернулся.

— Говори.

— Ипи в камере. Жив. Но он просит воды. Кричит, что рука горит.

Несират тихо зашипела.

Почти смех.

— Нельзя давать воду, — сказала я.

Стражник замер.

— Он умирает от жажды?

— Нет. Он пытается размочить то, что у него под кожей.

Кахем уже шёл к выходу.

— Ты со мной.

Я посмотрела на Несират.

— Её нужно вывести.

— Мои женщины вынесут.

— Нет. Я должна…

Несират вдруг схватила меня за край платья.

Сильнее, чем могла бы.

Она смотрела прямо в глаза.

Потом медленно, очень медленно, приложила мою ладонь к своей груди. К месту, где билось сердце.

И показала на дверь.

Иди.

Я поняла.

Старая кошка не просила остаться.

Она приказывала ловить того, кто украл узел.

— Меру, — сказала я.

— Я с ней.

— Если дыхание станет хуже…

— Позову. Я запомнила, как вы говорите: воздух, бок, не вода.

Я кивнула.

Несират закрыла глаза.

Но дышала.

Живая.

Дом Без Голоса вокруг нас уже не был тихим. Женщины выходили из комнат. Медленно. Неверяще. Одна держалась за стену. Другая плакала без звука. Третья смотрела на Кахема так, будто не знала, можно ли верить человеку с мечом.

Кахем остановился в коридоре и сказал громко:

— По приказу фараона Дом Без Голоса открыт. Кто держал вас здесь без суда — ответит.

Женщины молчали.

Но это уже было другое молчание.

Не запертое.

Осторожное.

Первое после долгого страха.

Мы почти выбежали наружу.

Ночь уже опустилась на северную стену. Воздух был сухой и холодный. После затвора он казался свободой,