Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

тяжёлый котел на железную треногу, а третий уже яростно растирал багряные ягоды с золотистым мёдом в широкой чаше. Я стоял у стола, с невольным интересом наблюдая за этой слаженной суетой.

Вскоре воздух наполнился дурманящими ароматами распаренного зерна, румяных лепешек, горьковатого дыма и цветочного мёда. Наконец, кухарь с поклоном водрузил передо мной дымящуюся миску.

— Овсяная, ярл. Точь-в-точь как вы сказали.

Следом на доске появились варёные яйца и увесистый ломоть плотного белого сыра, а рядом затуманился бок кувшина с тёплым взваром. Хозяин кухни удовлетворённо вытер руки о передник:

— Всё в точности по вашему указу, милорд.

Я опустился на лавку, чувствуя, как приятная тяжесть каши согревает изнутри. Она была горячей и сытной — именно такой, какая нужна воину перед лицом неведомых испытаний. Я ел быстро и молча, не растрачивая сил на праздные мысли, пока за окнами кухни неумолимо разгорался новый день.

В голове, точно навигационная карта перед долгим походом, выстраивался чёткий план утра. Нужно было встретить Бьёрна и Орма, чьи широкие плечи станут моей опорой, переговорить с корабелами, плотниками и кузнецом, чьи ремёсла сейчас были важнее придворных речей, и ещё раз, медленно и вдумчиво, изучить это каменное гнездо. Чем дольше я вдыхал этот воздух, тем отчетливее понимал: за каждым гобеленом, за каждой тенью в бойнице прячется чей-то пытливый взор. В этом замке даже камни обладали слухом.

Я сделал последний глоток ягодного взвара. Густая, терпкая сладость, смешанная с лесной кислинкой, приятно согрела горло. С глухим стуком я поставил чашу на дубовую столешницу.

— Доброе дело, — бросил я кухарю, чей взгляд застыл в ожидании вердикта.

Завтрак был окончен, и я поднялся, чувствуя в теле ту звенящую силу, что пробуждается в воине перед большой охотой. День только расправлял свои серые крылья.

Когда я вышел из кухонного царства во двор, утренний холод хлестнул по лицу бодрее самого крепкого вина. Небо на востоке наливалось жемчужным светом, хотя солнце всё ещё таилось за зубчатыми хребтами холмов. Над высокими стенами лениво клубился призрачный туман, а влажные камни под ногами поблёскивали в сумерках, точно чешуя огромного змея.

Я замер на мгновение, впитывая эту тишину перед бурей.

— Так… — пробормотал я, поправляя пояс. — Пора найти управляющего.

Мне нужны были не слова и поклоны, а сухой лес, добротные доски и люди — те самые мастеровые, которые уже должны меня ждать.

Настало время превратить этот склеп в крепость, где моей жене не будет нужды дрожать от каждого сквозняка.

Но стоило мне сделать лишь несколько шагов, как в висках назойливым молотом застучала мысль. Я замер посреди пустынного двора, и брови мои сошлись у переносицы в тяжёлой складке.

Чертежи…

В этом замке, где каждый камень дышал стариной, не нашлось бы и клочка чистой бумаги. Здесь не было ни перьев, ни графита, а за стоимость пергамента почти равна стоимости карги.

— Чёрт... — глухо выругался я в предрассветные сумерки.

Не на пальцах же объяснять угрюмым плотникам, как возводить своды и расширять ложе. Я медленно побрёл вдоль крепостной стены, и в голове моей, точно шестерёнки старого механизма, заскрипели идеи. Придется выкручиваться, явил я миру свою решимость.

Сперва сойдёт и ветошь. В замке должно быть старое тряпьё и если вывернуть его наизнанку да вооружиться угольком из очага, выйдет сносный холст для моих задумок. Не слишком изящно для лорда, зато надёжно для строителя.

Но едва я утвердился в этой мысли, как новая догадка пронзила разум с остротой кавалерийской пики.

Бумага. Почему бы не создать её самому?

Я прищурился, глядя на серое ноябрьское небо, и горькая усмешка тронула мои губы. Эх, кабы судьба приложила меня по виску добрым подсвечником в разгар лета! Тогда природа буйствовала, и соки земли сами просились в дело. Но память, этот коварный союзник, подсказала иное: склоны окрестных холмов до сих пор укрыты побуревшим папоротником-орляком.

— Орляк... — прошептал я, и в глазах моих блеснул азарт первооткрывателя. —

Он не уступит ни крапиве, ни льну.

Мысли неслись вскачь: волокно размочить, разбить в однородную массу, превратить в кашицу...потомить… Но чем скрепить этот союз? Я остановился как вкопанный и вдруг расхохотался на весь двор, пугая сонных ворон.

— Овсяный кисель! — Ну конечно! Простая крестьянская снедь станет лучшим клеем.

А следом, точно кусочки мозаики, в общую картину легли слова кухаря о топинамбуре. Я звонко щёлкнул пальцами. В этом земляном яблоке крахмала — хоть отбавляй, а сироп из него выйдет слаще сахара. Вот тебе и взвары, и варенья… Удача сама плыла мне в руки. От сахара и диабет можно заработать, да и нет его, а здесь — чистая сила природы, залог здоровья для моей леди.

Я вновь зашагал вперёд, и походка моя стала твёрже.

— Ладно... — подытожил я. — Сначала прижмём к стене управляющего. Затем выстроим в ряд мастеровых. А после…

И усмехнулся своим дерзким думам.

— После мы станем первыми бумажными королями в этом забытом богом краю.

Я переступил порог кабинета Доннхада, неся с собой бодрый дух раннего утра. День едва успел расправить крылья, но предчувствие великих и, смею надеяться, добрых свершений уже наполнило меня силой. Когда тяжёлая дверь поддалась моему плечу, все присутствующие обернулись разом, точно пойманные на месте заговорщики; на их лицах застыло неприкрытое изумление — никто не ждал увидеть ярла в столь неурочный час.

В комнате, помимо самого Доннхада, находился муж лет тридцати, чья худощавая стать и пытливый взор выдавали в нём скорее человека пера и счёта, нежели меча. Аккуратно подстриженная борода и строгий вид обличали в нём ту породу людей, что привыкли усмирять хаос цифрами и порядком.

— Ярл Хокон, позвольте представить вам Малкольма, — поспешно промолвил Доннхад, нарушая тишину. — Мой верный помощник. Нет в этом замке и за его пределами такого угла, который бы ускользнул от его внимательного ока.

Я удостоил его коротким кивком. Мужчина склонился в почтительном поклоне, признавая мою волю.

И вдруг каменные своды коридора отозвались гулким многоголосием.

Тяжёлая поступь многих ног, дробный стук подкованных сапог и рокот знакомых голосов приближались, подобно весеннему грому. Мои губы тронула невольная усмешка.

— А вот и мои верные волки, — произнёс я, оборачиваясь к двери.

Сомнений не оставалось: Бьёрн и Орм вернулись, и, судя по грохоту, справились они со своей задачей гораздо спорее, чем я смел предполагать.

Я окинул кабинет внимательным взором, измеряя его тесноту. Скромная обитель: дубовый стол, пара осевших под тяжестью лет сундуков, лавки вдоль стен да полки, обременённые свитками и пыльными фолиантами. Для неспешных бесед — приют достаточный,