Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я медленно покачал головой, и мой вердикт прозвучал сухо:

— Маловат.

Я развернулся к Доннхаду, и в моём голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений.

— Сэр Доннхад.

Он мгновенно выпрямился, ловя мой взгляд.

— Да, ярл?

— Найдите для нас достойное пристанище, — я обвёл рукой скудные стены. — Нас ждёт труд, масштаб которого не терпит этих тисков.

Доннхад на мгновение замер, погрузившись в лабиринты собственной памяти. Я видел, как он мысленно перебирает ключи от каждой двери в этом замке. Наконец, тень узнавания озарила его лицо.

— Есть такое место, ярл, — произнёс он с внезапной уверенностью.

— Где же?

— В западном крыле, на первом ярусе, — он утвердительно кивнул. — Малый зал совета старших воинов. Просторная палата, помнящая ещё звон великих побед.

Я коротко кивнул, принимая его предложение:

— Подойдёт.

В коридоре уже гремел рокочущий бас Бьёрна, перекликавшийся с отрывистыми фразами Орма. Мои люди были близко, и энергия действия уже наполняла воздух. Я посмотрел на Доннхада, и в моём жесте была вся полнота власти:

— Веди нас.

Не дожидаясь ни поклонов, ни лишних слов, я широким шагом направился к выходу, навстречу новому дню и великим переменам.

Малый зал совета встретил меня гулким простором, и это первое впечатление легло на душу добрым предзнаменованием. Я переступил порог и замер в самом сердце комнаты, меряя взглядом крепость стен и высоту сводов. Древняя каменная кладка, тронутая сединой веков, всё ещё стояла незыблемо, а окна — непривычно широкие для сурового замка — впускали в сумрак щедрые потоки утреннего света.

— Весьма недурно… — негромко обронил я, впитывая дух этого места.

Стол, сиротливо замерший в центре, показался мне тесноватым, но в уме я уже набрасывал чертёж нового, дубового, способного выдержать груз любых замыслов. Три массивных стула и пара длинных скамей довершали скудное убранство — для первых шагов этого было более чем достаточно.

Пока я обживал взглядом простор, в залу потянулись мастеровые. Каждый сжимал в руках деревянную дощечку — грубый инструмент памяти, на котором угольком или острием ножа привыкли запечатлеть подённый труд.

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.

Мастеровые завороженно следили за движениями моей руки.

— Матрас, это вот само ложе, сделаете таким же мягким, но упругим, — я начертил глубокое основание. — Плотным, чтобы в нём можно было утонуть после долгого дня.

Но когда дошло до основания, я нарисовал мощные, изогнутые опоры, глубоко вгрызающиеся в пол.

— А ножки… ножки выкуйте из доброго железа. Чтобы они выдержали и мой вес, и… всё прочее, что на этой кровати будет происходить.

В тишине зала этот мой довод прозвучал слишком веско. Бьёрн и Орм, до того хранившие суровую мину, не выдержали первыми. Короткий хмык Орма взорвался громовым хохотом Бьёрна. Они заржали так, что пыль посыпалась со старых знамен, переглядываясь с тем самым недвусмысленным видом, который понятен любому воину от фьордов до южных морей.

Я лишь мельком глянул на них, не скрывая кривой усмешки, и снова повернулся к онемевшим мастеровым.

— Делайте на совесть. Кровать не должна скрипеть, даже если по ней будет скакать табун лошадей.

Мастеровые согласно закивали, их ножи заскрипели по дощечкам, запечатлевая волю ярла. Но я не дал им опомниться, и следом на белой стене проступили строгие линии окон.

— Второе, — я обвёл рамы. — Двойной переплёт для оконных стёкол.

Тишину зала нарушил осторожный, сухой кашель. Малкольм выступил вперёд, и в его взгляде читалось смятение человека, привыкшего считать каждую медную монету.

— Ярл… — начал он, запинаясь. — Стекло в наших краях — редкий гость. Удача уже в том, что в окнах блестит хотя бы один ряд прозрачного камня. Но два… — он горестно качнул головой, — где же взять такую роскошь?

Я обернулся к нему. Медленно, давая каждому мгновению вескость камнепада.

— В наши покои, — я с хрустом ткнул угольком в чертёж, оставляя жирную чёрную точку. — Достать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимой.

— Снимите их в пустующих залах, выкупите у купцов, соберите по крохам — мне безразлично. Но двойным рамам быть.

Я перевел взор на управляющего и Малкольма. В моём взгляде, должно быть, отразился холод северных фьордов, ибо оба они внезапно утратили краску в лицах. По залу пронесся вихрь поспешных кивков и сбивчивых заверений:

— Да… конечно… ярл… как прикажете… немедля…

Я сухо кивнул, принимая их покорность, и вновь обратился к стене, где уголь уже жаждал новых линий.

В углу, точно старый ворон на мачте, притаился Фроде — мой хёвудсмит. Он взирал на происходящее с лукавым прищуром, пряча усмешку в густой бороде. Фроде знал Хокона дольше, чем иные знают собственных братьев, и ведал одну незыблемую истину: перечить воле Хокона — всё равно что спорить с идущим на скалы ледником. Те немногие смельчаки, что пытались, давно обрели покой в холодных объятиях морских глубин.

Я завершил последний штрих и развернулся к притихшим мастерам. Тяжёлый хлопок моей ладони по дубовому столу прозвучал как выстрел, заставив их вздрогнуть.

— Так. Всем ли ясен мой наказ? — мой голос заполнил залу, не требуя иных подтверждений, кроме их поспешных кивков. — Тогда шевелите мозгами, прикидывайте расход леса и железа. И я жду результат. Всё это нужно было уже вчера.

Я отбросил истерзанный уголёк на стол и направился к выходу, на ходу бросая распоряжения: