Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Но у самого порога я замер и обратил взор к Фроде.

— А теперь твой черёд, мой старый друг.

Мой хёвудсмит вмиг растерял свою весёлость и выпрямился, ловя каждое моё движение. Я вновь взял уголь, и на белой извести, словно по волшебству, начали рождаться очертания невиданных доселе вещей.

Сперва — уютная детская кроватка, чьи линии обещали покой. Следом — высокий, статный платяной шкаф и письменный стол, таящий в себе хитрые ящики. Я пририсовал детский стульчик — складной, чтобы маленький человечек мог на равных пировать со взрослыми, — и, наконец, удобный стол для пеленания.

Фроде подался вперёд, вглядываясь в чертёж с тем священным трепетом, с каким мастер изучает диковинный заморский механизм. Он издал тихий, протяжный свист и медленно покачал головой.

— Клянусь всеми богами… такого дива я ещё не зрел, ярл.

Я подошёл к нему и тяжело опустил руку на его плечо, чувствуя под ладонью крепость его духа.

— Это для моего сына, Фроде, — произнёс я, и в моём голосе проскользнула нота, которую я редко позволял себе при людях.

Фроде слушал меня с тем глубоким вниманием, с каким старый морской волк внимает песне ветра перед штормом. Я замер перед рисунком детской кроватки и негромко, но веско произнес:

— Только твоему чутью под силу отыскать в лесах ту древесину, что даёт силу. — Я коснулся пальцем очертаний маленькой кроватки. — Сработай её так, чтобы дерево стало нежнее шёлка. Помни: кожа моего сына не должна знать ни единой занозы, ни малейшей шероховатости.

Старый мастер медленно кивнул, и в его глазах отразился груз ответственности.

— Да, ярл… — он вновь обвёл взглядом чертежи, словно вдыхая в них жизнь.

— Задача… что и говорить, завидная. Но мы справимся. Мои топоры ещё не разучились петь.

— В этом я не сомневаюсь, — отрезал я, чувствуя, как план обретает плоть.

Фроде на мгновение задумался, потирая мозолистую ладонь.

— А кого из помощников ты определишь мне для работы в самих покоях? — Спросил я.

— Что за великую перестройку ты затеял там, в каменном чреве замка? — Удивился Фроде.

Я усмехнулся, видя, как в нём пробуждается азарт строителя.

— Вижу, старый лис, тебе не терпится заглянуть за занавес? — Я вновь взял уголь и провел жирную, уверенную черту вдоль основания рисунка. — Полы, Фроде.

Он нахмурился, не сразу уловив мой замысел.

— Полы?

— Именно. Мы вырвем холодный камень из-под ног. Настелим новое дерево — прочное, как наши щиты, и гладкое, как палуба моего верного драккара.

Лицо Фроде озарилось пониманием, и на его губах заиграла предвкушающая улыбка.

— И чтобы ни одна капля сырости, ни один ледяной вздох подземелий не посмели коснуться этого дерева, — добавил я, чеканя слова.

— Сделаем, ярл, — ответил он с той непоколебимой уверенностью, что дороже золота. — Всё сотворим в лучшем виде.

Старый мастер серьёзно кивнул, и в его взгляде я прочёл обет: всё будет сработано так, будто руками самих богов-кузнецов.

Я отложил истерзанный уголёк, и его стук о стол прозвучал финальной точкой в нашем совете.

— Раз воля моя ясна каждому — за дело.

Я решительно направился к выходу, чувствуя, как замок начинает содрогаться под напором моей воли.

— Идём, — бросил я через плечо, и мой голос эхом отозвался от высоких сводов. — Пора снять мерки с камня, пора ему расставаться со своей наготой.

Я замер у самого порога и обернулся к Фроде, чей взгляд всё еще был прикован к белой стене.

— А ты, старый друг... — я указал на испещрённую углем известь, — отныне входи в мой кабинет без доклада, в любое время дня. Эти рисунки — твоя карта и твой закон. Вдохни в них жизнь.

Он коротко, по-военному кивнул, принимая негласное право на доверие.

Мы вышли из залы, и стук наших сапог по плитам коридора прозвучал как начало долгого марша. Время слов миновало — наступало время топоров, рубанков и перемен, которые навсегда изменят облик этого мрачного замка.

Мойра.

Я пробудилась с удивительной лёгкостью, словно ночная прохлада вымыла из души все тревоги. Впервые за долгие луны сон мой был глубоким и чистым, принеся истинное исцеление усталому телу. Некоторое время я просто лежала, завороженно созерцая игру теней на потолке, а затем потянулась всем существом, и невольная улыбка тронула мои губы.

— Как же благостно… — прошептала я в тишину, дивясь собственному покою.

В этот миг дверь едва слышно охнула, и в покои, подобно крадущейся кошке, скользнула Агнес. Её шаги были невесомы, как падение первого снега.

— Пора, моя ягодка, — пропела она своим мягким, баюкающим голосом. — Пора омыть лицо и стряхнуть остатки снов. Скоро подадут завтрак, не должно встречать день в небрежении.

Я приподнялась на ложе, накинув на плечи тёплую шаль, и доверилась её привычным заботам. Прохладная вода коснулась кожи, возвращая мыслям ясность, а затем Агнес помогла мне облачиться в утренние одежды. Её искусные пальцы принялись за мои волосы, ловко сплетая пряди в тугие, аккуратные косы.

— Сегодня ты сияешь, — молвила она, глядя на моё отражение.

— И на сердце у меня сегодня светло, — отозвалась я с тихим вздохом облегчения.

Но едва она закрепила последнюю шпильку, из соседней залы донеслось сдержанное оживление: мелодичный звон посуды и приглушённый ропот голосов. Кто-то уже накрывал к столу, неся с собой ароматы, которых я прежде не знала в этом доме.

— Твой завтрак, ягодка, — пропела Агнес, отступая в сторону.

Я поднялась и неспешным шагом вошла в залу, предвкушая привычный набор утренней трапезы. Но едва мой взор коснулся стола, я замерла, не смея верить очам.

Прежний порядок вещей рухнул. На белёном дереве покоился поднос, убранство которого казалось нежданным даром небес. Два варёных яйца и мисочка густой и сытной каши, ещё хранивших тепло огня, соседствовали с кувшинчиком молока, белого, как первый снег. Рядом стояла мисочка с нежным творогом, золотились свежие лепёшки, а в высоком сосуде дышал паром густой ягодный взвар.

Я медленно, словно боясь спугнуть это видение, подошла ближе.

— Как странно… — сорвалось с моих губ едва слышным вздохом.

Обычно утро встречало меня терпким сыром, чёрствой лепешкой и чашей разбавленного эля — горьким зельем, которое, по заверению служанок, должно было унимать утреннюю немочь. Но хмель лишь туманил голову, не принося исцеления плоти.

Я дрожащей рукой наполнила кубок ягодным настоем. Воздух вмиг наполнился тонким, дурманящим ароматом леса и тягучего полевого мёда. Сделав первый, опасливый глоток, я замерла, прислушиваясь к себе.

— Боже… какое блаженство…

Тёплая, ласкающая горло влага, в которой сладость