Инсайдер. Во власти мажора - Ника Княжина

Я умерла только что.

Он молча отворачивается от меня. Бросает ледяной взгляд на мою охрану, которая замерла в нерешительности рядом с машиной.

— К Молотову её, — отдаёт он приказ. Безжизненно. Монотонно. Как будто речь идёт о доставке какого-то груза.

И я ломаюсь окончательно. Руки расслабляются, ноги ватные. Я иду к машине, наблюдая за собой будто со стороны. Это уже не я. Это призрак Нины. Призрак его жены. Обманутая, растоптанная Князева, которая мечтала быть его, хотела быть с ним до конца дней своих. Любить. Быть любимой.

Он не будет бороться за меня. Не будет меня останавливать. Он просто… отпускает.

Я плюхаюсь на заднее сиденье. Впервые в жизни я чувствую себя настолько погано. Даже не так. Я действительно умерла. Эмоционально. Будто мои чувства вырубило. Обрезало. В сердце зияющая пропасть. Впереди — одна тьма.

Мир за стеклом расплывается в грязное, мокрое месиво. Я не помню дороги. Не помню, как мы приехали. Помню только тёмный забор, калитку и свет в окне первого этажа.

Дверь открывается, прежде чем я успеваю позвонить. На пороге — дядя Гоша. В клетчатой рубашке, которая выглядит сейчас так уютно, так по-домашнему. В руке у него кружка с ароматным чаем.

Он смотрит на моё заплаканное, искажённое горем лицо, на мою сумку в руках, которую я сжимаю до белых костяшек, и в его глазах нет ни капли удивления.

— Дядя… — всхлипываю я, и ком в горле снова не даёт говорить. — Я могу у тебя остаться… ненадолго? Или надолго…

Я не могу больше стоять. Делаю шаг вперёд и бросаюсь к нему в объятия. К человеку, о существовании которого даже не знала месяц назад. Но сейчас мне просто некуда больше идти. Мне нужна чья-то поддержка, или я просто не выдержу этого.

Дядя Гоша молча обнимает меня в ответ. Ничего не говорит. Но уверена, что ему есть что мне сказать. Но я н хочу разговоров. Мне просто нужно место, где я попытаюсь выжить. Хотя бы попытаюсь.

— Только не надо этих слов, про то, что ты так и знал, — шепчу я. — Тогда я просто развернусь и уйду.

Он тяжело вздыхает. Его большая рука похлопывает меня по спине, неуклюже, но искренне.

— Заходи, — говорит он. — Ничего говорить не буду.

Он впускает меня внутрь, в тепло и уют его дома. И прежде чем закрыть дверь, он на мгновение останавливается на пороге, бросая короткий, цепкий взгляд в ночную тьму за моей спиной.

Кажется, он пытается увидеть там моего неверного мужа. Человека, который предал меня, легко сменил меня на другую, более раскрепощённую девушку. Человека, который не испытывает никаких угрызений совести, потому что чувствует всё по-другому. Потому что вместо души у него чёрная, беспроглядная тьма.

— И Никите тебя не отдам, — тихо, но твёрдо добавляет он.

Эти слова становятся первым шагом в мою новую, пустующую и такую страшную реальность. Реальность, в которой его больше нет.

Глава 64. Только боль

Две недели спустя

Дом дяди Гоши пахнет дорогой древесиной, старыми книгами и тишиной. Тишиной, которая давит на уши, заполняя каждый уголок, не оставляя места для воздуха, который и так кажется слишком тяжёлым. Каждый чёртов день в моей голове кружатся мысли, предположения, догадки, и они не дают мне покоя, изматывая до предела.

Это яд. Медленно, но верно он разъедает меня изнутри. Каждый день — это разрушение. Каждый день — это конец света в моём личном мире. И никакого просвета. Ничего хорошего впереди нет.

Только дно. Без Никиты мне ничего не нужно. Без него я просто потеряла опору под ногами, и мир шатается, грозя рухнуть в любую секунду.

Дни сливаются в одно серое, мучительное пятно. Две недели. Четырнадцать дней ада. Я практически не сплю — каждый раз, закрывая глаза, вижу его лицо, слышу его голос. Не ем — еда кажется безвкусной, как песок во рту, и вызывает тошноту. Просто существую, как тень самой себя. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о нём, и каждый вечер засыпаю с этой же ноющей, тупой болью в груди.

Он не написал. Не позвонил. Полное, абсолютное молчание. Я для него больше не существую. Как будто меня стёрли из его жизни, как ненужную запись.

Как и он для меня. Должен был перестать существовать. Но не перестал…

Я сижу на краю дивана, кутаясь в огромный, клетчатый плед. Он колючий, но его тяжесть хоть как-то заземляет. Плед впитывает слёзы, которые не перестают течь уже который час. Обычная картина моей новой реальности. Я либо гипнотизирую стену в своей комнате, либо плачу. Третьего не дано.

Дядя Гоша молча ставит передо мной на стол кружку с ароматным чаем. Кажется, там мята или ромашка. Наверное, что-то такое, что по его мнению должно меня успокоить. Но факт в том, что ничего не помогает.

Он не лезет с расспросами, не давит, не пытается утешить банальными фразами. Он просто есть. Его молчаливое присутствие — единственное, что не даёт мне разлететься на осколки окончательно.

— Он… он даже не звонит, — выдыхаю я, глядя на тёмный экран своего телефона. — Ни разу за всё время не позвонил. Ни строчки не написал. Будто я… будто меня и не было. Как пустое место.

Дядя Гоша тяжело вздыхает. Он опускается в кресло напротив. Его лицо кажется особенно усталым. Иногда я слышу, как он говорит по телефону. Коротко, отрывисто. Будто раздаёт команды.

Мне кажется, будто он тоже напряжён. Но, конечно, у него ведь работа. Которая тоже связана с чем-то криминальным. А я даже ни разу не спросила о ней. За все эти дни, которые слились у меня в одну сплошную пелену боли, я не могла думать ни о чём, кроме себя и своей агонии.

— Твоя мать, — начинает дядя Гоша негромко, и я замираю, — когда ты была маленькой, вот такой, — он показывает рукой где-то на уровне стола, — у неё была своя особая песня для тебя. Глупая, смешная. Про летающего хомяка. Она её сама придумала. И ты заливалась таким счастливым смехом, что заражался весь дом твоим весельем.

Я зажмуриваюсь, пытаясь уловить в памяти призрак того звука, того чувства. Но ничего. Только пустота. Мне было года три-четыре, видимо, и я ничего не помню о той жизни. А дядя… он впервые приоткрывает мне завесу того времени.

— А отец… — дядя Гоша качает головой, с лёгкой, ностальгической улыбкой. — Гордился тобой, тем,