Инсайдер. Во власти мажора - Ника Княжина

— Никита… — выдыхаю я.

Срываюсь к нему. Падаю на колени, не обращая никакого внимания на боль при ударе. Всё, что я вижу… кровь. На животе. Вся некогда белоснежная рубашка насквозь пропиталась красным. Алым, алым, алым.

Его руки зафиксированы у раны. Пальцы в крови, он весь с ней. Весь. Он пытался её зажать, удержать жизнь в себе.

Он лежит, запрокинув голову, и я не вижу его лица. И я… очень боюсь понять, что уже поздно. Что мы не успели его спасти. Что мой невероятный, упрямый, непрошибаемый муж взял и бросил меня… Снова!

Меня бьёт дрожь, когда я тянусь к нему. По щекам сбегают две дорожки обжигающих слёз. В горле — нервный ком. Сердце ставит немыслимые рекорды скорости. Меня захлёстывает отчаяние и паника.

— Блядь. Ну, Князев, ну ты сука, — рычит дядя и наклоняется к нему.

Пока я пыталась изобразить храбрость, чтобы повернуть к себе его голову, дядя Гоша без всяких колебаний, грубо, по-хозяйски, разворачивает Никиту. Я вижу в темноте его лицо. Оно кажется таким бледным… мертвенно-бледным. Восковой куклой.

Опоздали. Нет. Нет!

— А-ну просыпайся, скотина неблагодарная, — ворчит дядя Гоша, но я слышу в его голосе тревогу. — Чего удумал? Нехрен валить на тот свет!

Он вдруг бьёт ладонью Никиту по щеке. Его голова безвольно заваливается на бок. От этой картины у меня всё разрывается внутри. Все сдерживаемые чувства бьют наотмашь. Готовы поглотить меня целиком.

Я так верила… Мне так хотелось, чтобы это не стало правдой. Но… но как же так.

— Дядя! — вспыхиваю я, и тут же ненавижу себя за этот возглас.

А Никита… Никита вдруг подаёт признаки жизни. Он тихо вздыхает, будто ему и не хочется выныривать из своего забытья. Ну конечно! У него ранение. Не знаю, что это? Пуля, нож, взрыв?

Не представляю, что тут произошло.

Сердце подпрыгивает в груди. Я вцепляюсь в его плечо. Вглядываюсь в него, надеясь, что он сейчас откроет глаза. Что посмотрит на меня своими серыми омутами. И там я увижу жизнь.

Сейчас нет ничего важнее этого.

— Никита… Я здесь, слышишь меня? — взволнованно спрашиваю я.

Никакого больше показного спокойствия. Я умру, если он не очнётся. Я не смогу без него. Я готова ему простить всё, что угодно. Пусть только не оставляет меня. Пусть только выкарабкается из этого.

Пожалуйста, возвращайся, любимый!

— Ничего, племяшка, не переживай. Вытащим твоего непутёвого муженька из жопы. Пусть только попробует коньки отбросить. Я ему сразу говорил, что не дам свою кровинушку обидеть. И он обещал. Так что вариантов у него нет, — бормочет дядя что-то совершенно немыслимое, пока отдирает руку Никиты от раны.

Я оторопело смотрю за его махинациями. Он качает головой, а потом, без лишних слов, встаёт и, освещая путь себе фонариком от телефона, куда-то отходит. Я веду пальцами по щеке Никиты.

Холодный. Непривычно холодный.

— Никита. Всё будет хорошо. Всё образуется. Я уверена, — пытаюсь убедить скорее себя, чем его.

Он всё ещё не открывает глаза. Но я вижу, что дышит. Прерывисто, хрипло, с каким-то булькающим свистом. Осознаю с ужасом, что сама уже вся в его крови. Под него натекло… Много.

Дядя что-то рвёт. Характерный звук раздаётся на всё помещение. Возвращается и ловко, профессионально, начинает обматывать торс Никиты тканью от какого-то полотенца, фиксируя импровизированную повязку.

Я смотрю на всё это, и меня мутит. С трудом сдерживаю рвотные позывы. И запах соответствующий. Металлический, тяжёлый. Но пусть я даже сама потеряю сознание или умру тут, с места меня никто отсюда не сдвинет.

— Скорая нужна. Тут сигнал не ловит. Я наверх. Ты жди тут, — твёрдо произносит дядя, дожидается моего кивка и поднимается.

Он уходит, оставляя меня одну с ним. В тишине, пахнущей кровью и страхом. Я наклоняюсь и прижимаюсь к Никите. Целую его в щёку. Слёзы так и продолжают беззвучно течь по лицу. Бесконечным потоком моего горя.

В груди разрастается болезненная дыра. Я боюсь. Так боюсь за него.

И тут Никита разлепляет глаза. Смотрит на меня. Несколько мгновений мы просто зависаем взглядами друг на друге.

— Знаешь, Нина, я понял одну вещь... — хрипло произносит он.

Видно, что каждое слово даётся ему с трудом, но звучит с пронзительной ясностью. Я не знаю, он правда понимает, что я здесь? Или может сейчас его сознание спутанно, и я кажусь ему призраком?

Но я молчу, пытаясь понять, что он хочет мне донести. Только сжимаю его руку, пытаясь вложить своё тепло в него. Хотя бы частичку. Как-то зарядить его собой, своей жизнью. Чтобы он держался за этот мир.

— То, что я чувствую... это и есть любовь. Даже если весь мир сдохнет, это всё будет ерунда. Самое важное в этом всём... только ты. Ты...

Он пытается поднять руку, но она бессильно падает, скользя по моей щеке, оставляя след холодной, липкой влаги. Его крови.

Нет, нет...

— Не умирай, пожалуйста. Я... я тоже люблю тебя. Больше мира, больше всего на свете! — горячо шепчу я.

Отчаянно пытаюсь удержать его сознание. Но его веки медленно, неумолимо опускаются, будто он вынырнул только для того, чтобы сказать мне о своей любви. Паника обжигает лёгкие, парализует.

Нет. Пусть лучше ничего не говорит. Пусть лучше живёт. Будет рядом. Пусть молчит, не признаётся в том, что я для него важна, что любит, но только не умирает. Всё, что угодно, но не это!

— Не вздумай умирать! — выдыхаю я, хватая его лицо в ладони. Он открывает глаза, но смотрит будто бы мимо меня. — У нас с тобой впереди вся жизнь! Понял?! Я не дам тебе уйти!

Мой голос срывается на хрип, а слёзы застилают всё кругом.

И тут... он усмехается. Одними уголками губ, почти незаметно, но я вижу. Он... усмехается. Мой Никита, человек-робот, который, казалось, не испытывает ничего… сейчас, на пороге... Он пытается смеяться.

В самый неподходящий, самый ужасный момент!

— Мы не дадим ему умереть, — раздаётся сзади твёрдый, уверенный голос дяди. Его слова вытаскивают меня из пучины отчаяния. — Две минуты, Нина, и скорая будет. Её уже слышно.

Я прислушиваюсь к отдаленному вою сирены, нарастающему в ночной тишине, и цепляюсь за этот звук, как за последний шанс, за последнюю надежду.

— Спасибо, дядя, — шепчу я. Горло сводит спазмом. — Если он всё-таки снова меня бросит... ты ему навтыкай. Потому что ещё одной разлуки я просто не выдержу.

Я прижимаюсь к Никите всем телом. Слышу, как его дыхание становится всё более прерывистым, почти неслышным.