Певчая птица и каменное сердце - Карисса Бродбент

не так глуп, чтобы лишить меня этой способности, – а вдруг бы Ниаксия заявилась без приглашения. Но если он выберется на поверхность и вручит эту реликвию Эгретте…

– Как они смогут применить ее?

У Азара на щеке дернулась жилка, как бывало, когда он пытался избежать ответа «не знаю».

– Воспользуются ее силой. Или преподнесут в качестве утешительного приза Ниаксии, чтобы завоевать благосклонность богини, если у меня ничего не получится. Есть также множество других страшных возможностей. Лучше нам не знать.

И все же мне казалось, что я уже знаю. Будет плохо, если Эгретта использует реликвию просто как источник силы. Но еще хуже, если она сделает эту реликвию рычагом воздействия, чтобы стать новым фаворитом Ниаксии, когда Азар потерпит поражение. У меня голова шла кругом от картин, которые показал мне Атроксус. Мне казалось, что сам воздух сгустился от стремительно меняющейся судьбы. Как будто все эти кровавые варианты будущего только что резко приблизились к реальности.

– Но твоя сестра пока ничего не может сделать, – возразила я. – Потому что наследник ты, а не она.

Азар долго молчал.

А потом закатал рукава и показал свои печати полностью, во всем их великолепии. Я нахмурила лоб. Раньше я этого не замечала, но при свете…

– Почему они так странно себя ведут? – спросила я.

Татуировки слегка мерцали, словно чернильные линии были тенями от качающегося фонаря.

– Потому, что сейчас я ближе к мертвым, чем к живым, – пояснил Азар, – а из мертвого наследника плохой король.

– Означает ли это, что там, наверху, Эгретта заполучила половину печати наследницы?

И снова эта длинная пауза, которая, как я уже догадалась, означала «не знаю».

Наконец Азар тихо произнес:

– Тебе надо возвращаться.

У меня выгнулись брови.

– Что?! Это еще с какой стати?

Даже Луче подняла голову, словно и ее это изумило.

– Я могу помочь тебе добраться до ближайших корней Мортрина. Элиас будет двигаться медленно. Ты лучше, чем он, ориентируешься в этих коридорах. Успеешь его догнать. Наплети ему какой-нибудь ерунды, которую он захочет услышать. Скажи, что якобы сбежала от меня. Элиас даст тебе все, что нужно. Или брось его гнить здесь и освободись сама.

Я просто ушам своим не верила.

– А с чего бы мне…

– Мы сейчас уже очень близко к нижнему миру. Мортрин здесь рухнул. Даже я с трудом добираюсь до двух следующих санктумов, Тайн и Души. Они будут опаснее всего того, с чем мы сталкивались до сих пор, да вдобавок еще и Офелия…

Тут Азар резко замолчал. Он встал и отвернулся, сунув руки в карманы, словно бы желая физически поставить между нами щит. Я поняла его порыв. Но теперь уже никуда было не деться от того, что мы друг про друга видели. Его воспоминания висели между нами тяжким грузом.

– Офелия стала сильнее по сравнению с тем, когда я… видел ее в прошлый раз, – сказал он. – И она последует за мной до конца.

– А ты не можешь… – Я не знала, как это правильно назвать. – Ну, сделать то же самое, что с Эомином? Помочь ей, как ты помог ему?

Я понимала, что Азар серьезно встревожен, потому что он даже не воспользовался таким удобным поводом назидательно меня поправить. А только дернулся, словно бы ответ на этот вопрос был сопряжен для него с глубокой внутренней болью.

– Нет. Не могу. Я пытался. Не раз и не два.

«Я приходил за тобой уже много раз… Позволь мне попробовать еще один», – сказал он Офелии, когда мы встретили ее впервые. И раскрыл объятия.

– Офелия не полностью мертва, – пояснил Азар. – И не полностью жива. И не то, чем была раньше. Она… Может быть, если мне удастся воскресить Аларуса, тот сумеет… – Он осекся и тяжело сглотнул, словно бы испугался даже высказать свои надежды вслух. Но мне вдруг стало все понятно.

– Это все ради нее, – пробормотала я. – Ты пытаешься ей помочь.

Он долго молчал, играя желваками.

– Ты же все видела. Той ночью. Я с самого начала допустил ошибку, но из эгоизма об этом даже не задумывался. Нисхождение и так рушится без должного ухода, а я в ту ночь нанес по нему удар. Офелия – не единственная потерявшаяся душа, которая там заперта. Остальные просто не знают, что винить надо меня.

– Азар, то, что происходит с Нисхождением, – не твоя вина. Даже мне это ясно.

Он покачал головой:

– Не моя. Но я все равно чувствую ответственность за Нисхождение. И за Офелию. Да, и за нее тоже.

Как же это было созвучно тем словам, что Азар сказал мне в первый раз, когда я помогла ему закрыть врата: «Мир зиждется на невидимых покинутых душах. И им нужен кто-то».

Мое сердце сжалось от боли. От грусти за него. Может быть, и от чего-то еще, о чем я не хотела задумываться, поскольку чувство это шло откуда-то совсем уж из глубины души.

Я подумала об Атроксусе и о тайнах, которые тщательно запрятала за свои мысленные стены. Меня одолела нерешительность – ведь я все могла остановить. На мгновение в мозгу промелькнула отвратительная мысль – рассказать Азару правду. Конечно, делать этого было нельзя – и ради Азара, и ради меня самой. Сейчас, когда ужасная судьба, о которой предупреждал Атроксус, качнула свой маятник ближе, чем когда-либо, и когда мое собственное отпущение грехов было так призрачно, я просто не могла отказаться от своей задачи.

И тем не менее я взяла и так легко вошла вместе с Азаром в его сон.

– Хорошо, – промолвила я. – Итак, мы идем дальше, воскрешаем Аларуса и…

– Я это заслужил, – перебил Азар, – а ты нет.

Я не удержалась и закатила глаза.

Он сердито зыркнул и встал, сурово нависая надо мной.

– Мише, я серьезно.

«Мише, я серьезно». Не сосчитать, сколько раз мужчины говорили мне это покровительственным тоном.

Я широким жестом обвела комнату:

– Я уже полдороги преодолела через чистилище, а ты вдруг надумал пойти на дурацкие жертвы.

– На дурацкие жертвы?! Уж кто бы говорил!

Моя улыбка исчезла под острым скальпелем его тона. Не знаю, почему я довольно болезненно воспринимала, когда в меня тыкали этим острым осколком моего прошлого – которым я ни с кем больше не делилась.

Секунду спустя улыбка вернулась на место.

– Не болтай глупостей.

Азар подошел ко мне. Сейчас он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела.

– Илие, я ценю твой безграничный оптимизм, – тихо сказал он. – Но в мире есть вещи очень серьезные и даже мрачные. Не все можно свести к шуткам, игре и улыбкам. И я не хочу