Певчая птица и каменное сердце - Карисса Бродбент

за нами следом. Даже Азар толком не знал, что мы увидим, когда доберемся до санктума Тайн, но, кажется, был уверен, что в любом случае ничего хорошего. В довершение ко всему мы оба были измотаны до предела: сказывались несколько недель физического и магического истощения.

И тем не менее все это не мешало Азару то и дело рявкать, отдавая мне команды, заставляя практиковать новоприобретенные дары тенерожденных. Если так чувствовала себя Орайя, когда я давала ей указания, то явно следовало перед ней извиниться. Учителем быть намного интереснее, чем учеником. Мне гораздо больше нравилось придумывать свои собственные дурацкие упражнения, чем выполнять чьи-то чужие, особенно когда скука заставляла Азара проявлять исключительно изощренные творческие способности. Наблюдение за тем, как я применяла в санктуме Ума свою магию тенерожденных, придавало ему энергии. Он даже приобрел слегка торжествующий вид, словно бы я подтвердила его подозрения.

И вполне возможно, Азар был прав. Уж не знаю, в чем была причина – повлияло ли то, что произошло в санктуме Ума, или же сказывалось наше приближение к нижнему миру, – но сейчас тени взывали ко мне громче, чем когда-либо. Я неизменно чувствовала притяжение магии Азара. Темнота предоставляла постоянный источник силы, искушала и манила даже сильнее, чем вызванное голодом стремление к его крови.

Меня это пугало.

«Я всегда была верна тебе, – мысленно говорила я Атроксусу. – Я принесла в жертву солнцу свою жизнь, тело, душу».

Я и так уже испытывала пределы всепрощения Атроксуса, став творением его злейшего врага. И в редкие минуты отдыха, слушая ровное дыхание лежавшего рядом Азара, я сворачивалась в клубок и баюкала в животе саднящий узел вины.

«Мне этого не нужно, – твердила я себе. – Я принадлежу солнцу».

Но что бы сказал Атроксус, если бы знал, что я совершила? Я это сделала, чтобы остаться в живых – и исполнить миссию, которую он на меня возложил. Я бы именно так ему все объяснила, и, между прочим, это было бы правдой. Но я ведь еще и получила от этого удовольствие. Что уже являлось грехом.

Я водила пальцами по татуировке на руке и еле сдерживала слезы.

Как много там, внизу, увидел Атроксус?

Знает ли он уже?

Что станет с невестой солнца, предающей бога, которому она себя посвятила?

Иногда я в темноте перекатывалась на другой бок и смотрела на спящего Азара. Даже в этот момент он был серьезен – как будто какая-то иная его ипостась продолжала путь в нижний мир, никогда не давая себе отдыха. Неудивительно, что он всегда выглядел таким изможденным.

В подобные моменты мой ум перебирал тысячу страшных ответов на страшный вопрос: если я исполню свою миссию, что станет с Азаром?

Увидит ли в нем Атроксус еще одного порочного сына своего вероломного двоюродного брата? Очередную скверну, от которой нужно очистить мир?

Сомнения – это болезнь. Чем усерднее я пыталась их ликвидировать, тем жарче разгоралась горячка.

«Я спасу Азара, – говорила я себе. – Я верну любовь Атроксуса, а потом постараюсь убедить его пощадить Азара». Любовь эта была самым сильным моим оружием. Моей единственной валютой.

Мне уже довелось спасти бесчисленное количество душ. Что такое по сравнению с ними еще одна?

– Куда мы идем?

Я уже, наверное, в пятнадцатый раз задавала этот вопрос. Не знаю, почему мне казалось, что на этот раз Азар ответит.

Когда мы проснулись, Азар сперва посмотрел на Луче, а потом перевел взгляд на меня и заметил:

– Так больше нельзя.

– Не так уж плохо я выгляжу, – проворчала я.

Хотя, скорее всего, выглядела именно «так». Наверняка усталость и голод начали на мне сказываться.

Даже бедняжка Луче выглядела истощенной. Свечение ее черепа потускнело, и хвост опустился ниже. Она полюбила приходить ко мне на рассвете и сворачиваться рядышком клубочком. Луче мешала мне молиться, но вела себя так трогательно, что я была не в силах ее прогнать. Когда Азар увидел это, он прижал руку к груди и сказал: «Луче, твоя измена ранила меня в самое сердце», но почесал ее за ушком, словно бы говоря: «Хорошая девочка!»

Мы пробирались по узкой каменистой тропке. Обычно мы двигались по открытым равнинам, стараясь обойти толпы пожирателей душ, бродящих вдалеке, но сегодня Азар повел нас обходной дорогой, сложной и коварной. Мы шли до тех пор, пока он не нашел между скалами щель, такую узкую, что я засмеялась, когда он показал на нее: настолько абсурдным мне показалось предположение, что мы можем туда протиснуться. Не знаю, как нам это удалось. Может быть, и хорошо, что мы долго голодали, потому что, будь у кого-то из нас хоть лишний фунт веса, мы бы наверняка застряли.

– Почти пришли, – объявил Азар, когда Луче возмущенно заскулила. – Хватит уже ныть.

– Почти пришли – куда? – сердито уточнила я.

Моя терпимость к скрытности Азара начала потихоньку иссякать. Но как только я подумала, что не вытерплю ни единой секундой дольше, тропинка вывела нас на открытую местность.

– Вот! – торжествующе провозгласил Азар.

Мы вышли из скал на поле – да, это было настоящее поле, с настоящей травой, а не пыльная костяная пустыня, по которой мы двигались до сих пор. Ну ладно, трава была не совсем зеленой – скорее, мерцающей серой, – но все равно приятное разнообразие для глаз. Она дрожала на ветерке, шла рябью, как серебристое море. Впереди на вершине холма стоял домик.

Я недоуменно захлопала глазами.

Он выглядел слишком нормальным, чтобы быть настоящим. Не такой, как призрачные замки, усеивающие Нисхождение. Каменное здание, с двумя витыми шпилями. Из покосившейся трубы тянулся дым. Домик этот как будто вытащили с какой-то фермы в земле смертных и сбросили сюда, где он был совершенно неуместен, со своими теплых тонов коричневыми стенами и совершенно живыми неровностями кривой деревянной двери.

Луче сразу воспрянула духом. Азар улыбнулся ей и погладил по голове.

– Вот почему вы обе мне доверяете, – заключил он, и они вдвоем двинулись по тропинке к дому.

– А почему мы тебе доверяем? – спросила я, едва не переходя на бег, чтобы не отставать.

Я решила, что по крайней мере я Азару не доверяю.

Мы подошли к двери, и он поднял руку, но постучать не успел, поскольку дверь распахнулась сама.

К косяку прислонилась женщина с собранными в узел темно-каштановыми с проседью волосами: белые завитки походили на молоко в чае. На ней было изящное платье в классическом стиле тенерожденных: из темного бархата, узкое, плотно облегающее формы тела.

– Так-так, – проворковала она, улыбнувшись во все клыки. – Меня