Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

могиле, взгляд у него жесткий, и он не обращает внимания на шепот вокруг. Он застывает и пристально смотрит на открытую могилу. Лино слишком уважает и боится мертвых, чтобы плюнуть, хотя такое желание у него есть, поэтому он проглатывает слюну, берет горсть сухой земли и небрежно бросает на деревянную крышку гроба.

Потом он разворачивается, решив сесть в первый подплывший вапоретто, и неважно, куда он направится. Он уже приближается к выходу, когда слышит за спиной голос:

– Aspetta, Lino![28]

Он оглядывается. К нему направляется, опираясь на палку, старая женщина, одетая в черное.

– Come mi conosci?[29] – сухо спрашивает он.

Его итальянский никуда не делся, этот язык привычен ему, хотя он не говорил на нем долгие годы. Женщина улыбается ему насмешливой и одновременно грустной улыбкой.

– Tu sei il figlio di Elena[30]…

– Чего вы от меня хотите? Кто вы?

– Сестра Джорджо. Я молилась за то, чтобы ты приехал.

– Я приехал, а теперь я уезжаю.

– Лино, в его мастерской есть кое-что, принадлежавшее твоей матери.

Теперь вещи матери находят у всех мертвецов. В эту минуту он отдает себе отчет, что не заглянул в коробку, которую Альбан принес ему несколько месяцев назад. Ему хотелось забыть.

– Зайди и забери.

У него вырывается горький смех.

– Двадцать лет назад он заставил меня пообещать, что ноги моей не будет в его мастерской. Вы же не хотите, чтобы я оскорбил его память? – отвечает он.

Его тон пропитан иронией и презрением. Она качает головой: слова Лино ее не удивили.

– Он бы гордился тем, что ты его не послушался, и причем не в первый раз.

Лино хмурится. Что она пытается ему сказать?

– А теперь оставьте меня в покое, – отрезает он и снова шагает к выходу.

Он упрямый, думает старая женщина, и это тоже не должно ее удивлять.

– Лино, ты не хочешь ничего понять, – говорит она.

– Понять что? – начинает он злиться, снова повернувшись к ней.

– Побудь сегодня вечером с семьей, мы все тебя ждем.

– Мне там нечего делать! Я приехал только из уважения к матери. А он, он… – Лино тычет пальцем в сторону могилы вдалеке. – Его я ненавижу, он настоящий…

Она бы предпочла, чтобы все прошло по-другому, но ей надо смягчить страдания и сожаления Лино, которые вот-вот проснутся.

– Прояви уважение к своему отцу!

Земля под ногами Лино разверзлась. Он покачнулся, к горлу подступила тошнота. Но он стоек к боли, поэтому сжимает кулаки и находит в себе силы, чтобы успокоиться и положить конец этому фарсу.

– У меня нет отца!

– Прекрати, Лино, прошу тебя, – ласково говорит она. – В глубине души ты это знаешь, ты всегда это знал… Разве ты забыл, как бросался в его объятия, когда маленьким приезжал к нему?

Вспышка воспоминания, случившаяся, когда гроб опускали в могилу, повторяется. Он теперь знает, кто тогда был покойником. Мать Джорджо. Он называл ее Nonna. Бабушка. Она оставалась с ним, когда его мать и Джорджо исчезали в ночи карнавала.

Он отступает на несколько шагов, трясет головой, он в панике, напуган, охвачен гневом.

– Неправда! Вы просто сумасшедшая старуха!

И он убегает. На вапоретто, который возвращает его в Венецию, он наклоняется над перилами, и его рвет. Еще немного, и лопнет голова. Он сходит с ума. Пора пробудиться от этого кошмара.

Потом он бродит по улицам, ничего не соображая, туристы толкают его или отшатываются, когда его мрачное и затравленное лицо пугает их. Подсознание следит за тем, чтобы он обходил стороной мастерскую гада. Он не может воспринимать Джорджо по-другому. Это бы означало, что он согласился с услышанным и что мать всю жизнь обманывала его. А это невозможно. Неприемлемо. Чтобы все забыть, он бы хотел навсегда заблудиться в Серениссиме или свалиться в лагуну, чтобы его утащило на дно. За углом какой-то улочки он ударяет кулаком по стене и не чувствует боли. Его рука в крови, но больно ему не там. Изнывает его сердце, его душа. Он полагал, что добился душевного покоя и не страдает от отсутствия отца. Выдумки этой старухи заставили его понять, что он никогда не откажется выяснить, кто он такой. И, главное, узнать, по каким причинам зачавший его мужчина никогда не занимался им. Он закрывает глаза, снова охватывает голову ладонями, валится на землю и вопит от ярости. Откуда-то из глубины всплывают новые картинки.

Джорджо всегда заботился о нем, когда он приезжал с матерью в Венецию. Некоторые дни Лино проводил, наблюдая за тем, как тот создает маски, и слушая рассказы о комедии дель арте. Лино так близко знаком с венецианскими улицами, потому что гулял по ним на плечах у Джорджо, державшего за руку Элену, его мать, такую красивую, такую улыбающуюся, такую сияющую. Он поднимается и снова бьет кулаком по стене. Если бы Джорджо действительно был его отцом, он не заставил бы его погибать от любви, не лишил бы Констанс. Его любимой. Он нуждается в ней. Только в ее власти утешить его.

Лино безумцем врывается в гостиницу, где она остановилась. Называет свое имя ночному портье, тот сообщает, в каком номере его ждут. Его сердце так стучит, что, кажется, с минуты на минуту перестанет биться. Ожидание и любовь всегда взвинчивают его. Констанс открывает дверь. Она не улыбается. Она взволнована и тяжело дышит. Она отступает на несколько шагов, он входит и захлопывает за собой дверь.

– Лино… – выдыхает она.

– Ты нужна мне. – Он притягивает ее к себе.

Лино берет ее лицо в ладони, и Констанс ощущает их дрожь.

– Что случилось? Скажи мне.

– Не задавай мне вопросы, как двадцать лет назад. Давай забудем обо всем, и пусть останемся только ты и я.

Он яростно целует ее. Она отвечает на поцелуй, не сопротивляясь. Как она может сопротивляться? Она сама ответственна за то, что он пришел к ней в номер. Она мечтала об этом. Она ни секунды не колеблется. Сейчас она отказывается думать о последствиях. Она должна все узнать, получить наконец-то ответ на вопрос, который задает себе с тех пор, как он ушел от нее в этом самом городе. Она заново открывает для себя его тело: она любила его всего один раз в жизни, но мысли о нем с тех пор все время преследуют ее. Губы и ладони Лино настойчивы. Он возвращает себе свои права, опять узнает ее кожу, ее нежность. Он забывает и о матери, и о гаде, погружаясь в тело Констанс.

Но любовь, которой они занимаются, какая-то печальная.