Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

ты ни разу не приехал. Ты не услышал, как я звал тебя, когда ты убежал отсюда, едва закончилось твое обучение. И ты ушел, подчинившись мне, как сын, не зная, что ты и есть мой сын. К сожалению, обещание, всегда имевшее для меня очень большое значение, помешало мне объяснить тебе настоящие причины моего молчания. И, как ты догадываешься, это обещание я дал твоей матери.

Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что я сейчас умру. Ты сам знаешь, какая она была красавица, быть может, самая красивая женщина, когда-либо рождавшаяся на Земле. Как мне удалось соблазнить ее? Об этом я никогда не узнаю. Разве что она сама мне скажет, когда я скоро с ней снова встречусь. Она наорет на меня, узнав, что я все тебе рассказал. Я вытерплю шквал ее гнева и заслужу прощение, сделав для нее самые красивые в раю маски.

После того как мне удалось хоть чуть-чуть ее приручить и поверить, что она моя, я прожил самые прекрасные недели и месяцы своей жизни. Я безумно любил ее, поклонялся ей каждое мгновение, каждую секунду. Она была моей Королевой. Королевой Карнавала. Ты не представляешь себе, сколько мужчин старались увести ее с праздника, но благодаря чуду она каждую ночь шла со мной в эту мастерскую, где, как я надеюсь, ты находишься сейчас, читая разглагольствования своего старого отца. Ты был зачат в глубине моей мастерской, Лино. Ты – сын масок. Я не скажу тебе, какие были на нас в ту ночь: это единственный секрет, который я заберу с собой в могилу, они уйдут вместе со мной, потому что я должен принести их ей. Но знай, что ты рос, видя их и восхищаясь ими. Сколькими горящими взглядами мы обменялись с Эленой, когда ты расспрашивал меня о них!

Выпей стаканчик, мой сын, сейчас ты узнаешь новые тайны.

Твоя мать рожала не во Франции, вопреки легенде, которую она тебе рассказала. Ты появился на свет в Венеции. Здесь раздался твой первый крик, здесь ты впервые открыл глаза. Ты – венецианец в душе, в сердце, по крови. Не знаю, помнишь ли ты, но, когда ты был маленьким, я рассказал тебе историю моей семьи. Твоей семьи. Твоих предков. Для меня было важно, чтобы в твоей душе остался след. И я признал тебя своим сыном перед властями Серениссимы.

По законам Венеции, ты носишь мою фамилию, а не фамилию матери.

Но твоя мать – это твоя мать. Я не скажу тебе ничего нового, ты и без меня знаешь, что она была не такой, как все, и ненавидела условности. Она отказывалась выходить за меня замуж, но как же я старался ее уговорить, Господи боже мой! Она боялась быть к чему-то привязанной. Хотела оставаться свободной. Ее ум был устроен не так, как у нас. Я всегда это знал. И я любил ее и люблю до сих пор такой, какой она была. В дни, которые последовали за твоим рождением, ее все больше охватывала лихорадка, она нервничала и переживала тяжелейшие приступы меланхолии. Она отталкивала меня. Задыхалась. Возбуждение от нашей встречи и от нашей любви погасло. Назревал кризис. Я знаю, что ты тоже сталкивался с таким ее состоянием, и мне всегда хотелось очутиться рядом с тобой, чтобы избавить тебя от заботы о ней. Прости меня. Моя любовь к ней, боязнь потерять ее и навсегда разлучиться с тобой были сильнее.

Однажды приехала твоя тетя Паолина. Она хотела забрать ее. И забрать тебя. Элена мне улыбнулась, поцеловала меня и вырвала тебя из моих рук. Хотя она держалась за свою свободу, но не представляла себе жизни без тебя. Ты самая большая ее любовь, но к тебе я не ревную. Она ушла, сказав: “Джорджо, мы еще встретимся”. Я думал, что умру. Мою жизнь покинули оба любимых создания. Моя женщина. И ты, мой сын. Шло время, в следующие месяцы Паолина помогала мне держаться, регулярно сообщая ваши новости. Я ни разу не приехал во Францию, никогда не предъявлял своих прав на тебя, иначе я рисковал потерять тебя, потерять вас обоих навсегда. Твоя мать была способна раствориться в пространстве. Целый год я вас не видел, а потом Элена вернулась. С тобой, слава тебе, Господи. Она приехала на карнавал. Она сообщила мне, что зарегистрировала тебя во Франции как родившегося от неизвестного отца и что ты носишь ее фамилию. Так она еще раз убила меня. Я перестал быть твоим отцом. Она заставила меня пообещать, что я никогда не расскажу тебе о том, что нас связывает. Ты не должен быть “прикован к одному определенному имени” – это ее собственные слова. По ее мнению, ты сам его выберешь, когда вырастешь. Я понял, что, если хочу удержать вас в своей жизни, я должен отказаться жить с вами, и от своего отцовства тоже, и не требовать от нее верности. Я со всем согласился, подавив муки и печаль, потому что боялся, как бы она их не испугалась. И наша семейная жизнь восстановилась на несколько недель.

Так началось наше странное существование. Вы приезжали два-три раза в год. Элена не могла обходиться без Венеции слишком долго. Вы появлялись, твоя мать приносила с собой запах других мужчин, и я старался, чтобы ее кожа пропиталась моим. А ты, мой сын, бросался в мои объятия и называл по имени. Ты ни разу не назвал меня папой. Летом, после вашего посещения Венеции, я следовал за вами, оставаясь на расстоянии, чтобы подольше посмотреть, как ты валяешь дурака на пляже или на скалах. Я довольствовался твоими улыбками, твоим смехом и словами, твоими прогулками, твоими выходками, твоей любовью к красоте и твоим итальянским, возникшим из нашей общей крови. А еще тем инстинктивным доверием, которое ты мне оказывал. Ты считал меня крестным, опытным давним приятелем, меня это смешило, но мое сердце обливалось слезами. Рассказал бы ты отцу о своем первом опыте с женщиной? Сомневаюсь! Зато мужчина, которым я был, гордился, узнав, что тебя лишила невинности венецианка! Надеюсь, мой сын, что ты посмеешься над этим воспоминанием, а я, когда о нем пишу, плачу слезами счастья и грусти.

Теперь, когда Паолина умерла, я последний из живых, кто все знает и кто это пережил. И я обязан тебе рассказать. Потом будет слишком поздно. Как я гордился тобой, узнав, что ты сражался за дом Элены! Паолина