Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

– Я все время говорил тебе о Констанс, так что имею право один раз упомянуть Эстебана.

Когда я произносил его имя, в моем голосе прозвучал металл. Она хихикнула, поняв, что я ревную. И я действительно ревновал, причем так сильно, как никогда раньше. Когда он надумает вернуться домой, он найдет там потрясающую женщину, сложную, восхитительно красивую и открывшую свое лицо, которое она до сих пор скрывала. О чем еще он мог мечтать? Если он хоть сколько-то умен – а я подозревал, что так и есть, раз он стал отцом ее детей, – он будет сражаться, чтобы заново завоевать ее.

Она глубоко вздохнула.

– Я не могу сказать тебе до свиданья, поэтому… – Она поцеловала меня в шею, выскользнула из моих объятий и побрела к машине.

Ребекка переставляла ноги как-то дергано, медленно, неуверенно. Подойдя к автомобилю, она открыла дверцу. И замерла на месте. Время тоже остановилось, и так продолжалось довольно долго. Я успел пережить про себя наше знакомство, ее неожиданное появление вечером, ее возвращение, и как мы сдались. Как она с самого начала держала мои нервы на пределе, не осознавая, какую власть имеет надо мной. Неожиданно она сорвалась с места и побежала ко мне, бросилась на шею и страстно поцеловала. Я ответил на ее поцелуй со всей силой любви, со всей силой желания. Этот поцелуй позволил нам высказать то, о чем мы были обязаны молчать. Я отказывался задумываться о причинах нашего молчания. В самой глубине души я понимал, что она не готова. За эти несколько дней я преодолел рядом с ней очень долгий путь, но Ребекке еще предстояло столкнуться с действительностью. И мне следовало привыкнуть к мысли, что эта действительность может окончательно отдалить ее от меня. Я был одним из ее персонажей, и здравый смысл подсказывал, что им я и останусь.

– Как расстаться с мечтой? – спросила она, подтверждая мою догадку.

– Рассеяв ее, как рассеивается туман, и тебе известно, что я в этом деле дока.

Она засмеялась сквозь слезы. Я прижался губами к ее губам и как можно осторожнее поставил ее на землю. Погладил по спине, по пояснице, прижал к себе, она глубоко вздохнула и поймала мой взгляд. Как мне излечиться от нее? Как отпустить, ведь я мечтал лишь о том, чтобы удержать ее в этой ирреальности? Я подумал о своем отце, которому хватило смелости позволить любимой женщине свободно жить и любить ее такой, какая она есть. Он все понял. И я должен был почерпнуть силы в том, чем он меня наделил, хоть я этого и не знал, и отпустить женщину, которая была подарена мне миражом венецианского карнавала.

– Закрой глаза, Ребекка.

Мы в последний раз посмотрели друг на друга с вызовом, потом она послушалась меня. Я поцеловал ее, и это был, вне всякого сомнения, прощальный поцелуй. Я отпустил ее, по ее щекам потекли слезы. Я запретил себе стирать их и отступил на шаг, глядя на нее в упор. Ребекка вся дрожала, я чувствовал, что она с усилием старается удержать глаза закрытыми.

– Лино… – позвала она.

– Тсс… Пора возвращаться к реальности. Мы будем всю свою жизнь лелеять эту мечту…

Моя ладонь инстинктивно потянулась к ее лицу, но я сдержался. Развернувшись, я побежал к мастерской. Заперся в ней и отшвырнул ключ в другой конец амбара. Я мог поддаться своему желанию и не хотел рисковать. Если я посмотрю на нее в последний раз, это будет означать, что я лишаю ее свободы. Она заслуживала лучшего. Я сполз по двери на пол. Автомобиль тронулся с места.

Еще несколько секунд, и во двор вернулась зимняя тишина.

Ребекка уехала.

Глава двадцать пятая

Спустя шесть месяцев

Ребекка

Я лежала неподвижно, уткнувшись взглядом в потолок. Мне хотелось бы думать, что это обычное утро, я проснусь, как в любой другой день, и у меня будет единственное желание – выпить кофе. Но адреналин, пульсирующий в венах, доказывал, что я, как всегда, умело закрываю глаза на реальность. Сегодня тот самый день, на который я надеялась, которого боялась и ждала, о котором мечтала. День, которым увенчаются все последние месяцы работы.

День, символизирующий мое возрождение.

Вернувшись в Париж, я душой и телом отдалась доработке своего романа. Я была обязана выполнить данное Лино обещание. Заодно это было способом оставаться с ним, ощущать его рядом, как если бы он продолжал нашептывать мне на ухо свою историю. Каждый вечер я представляла себе, как засыпаю в его объятиях, и потом прекрасно спала всю ночь. Я принялась заново переписывать персонажа, запечатленного на бумаге и все больше переплетающегося с мужчиной из плоти и крови. Я усердно изучала Венецию, обострила до предела свое восприятие, работала над каждым словом, обдумывала каждый оттенок чувств, искала точные определения, боролась с опасением, что никогда не смогу их найти. Ничто в этом тексте не должно было быть случайным или бегло проговоренным. Однако, поставив последнюю точку, я почувствовала, что чего-то все еще не хватает. Ровно то же ощущение у меня возникло, когда я в прошлый раз подсунула распечатанные листы под дверь мастерской Лино. Я опять начала расхаживать по квартире и пытаться отыскать то, что пока еще скрывали от меня сама история и населяющие ее персонажи.

И вот однажды ночью я проснулась и вскочила. Теперь я знала. Мне нужно дать Лино полное избавление. Я боялась худшего из-за его озлобления против Альбана и Констанс, которое заметила, когда мы прощались. Мне было трудно полностью доверять ему, верить, что в будущем он сможет жить безмятежно. К тому же я всей душой надеялась, что в моей власти освободить его, поскольку наши беседы и прочитанные им несколько глав помогли ему выйти на правильный путь. Я писала всю ночь и часть следующего дня. Произошло нечто невероятное. В дополнительной главе я пренебрегла фактами, все, что я написала, если не считать нескольких деталей, было плодом моего воображения. Эти несколько страниц скрепили мое возвращение к творчеству в том виде, какой мне был знаком раньше. Оно лишь стало более мощным и грозным. Все мое существо, тело и душа были на службе сочинения, безоглядно и бескорыстно. Я перестала быть собой. Превратилась в рассказчицу этой истории, и моя жизнь вместе со всеми переживаниями больше ничего не значила. Теперь важным было только то, что я писала. Финал, принадлежавший мне одной, окончательно позволил мне снова почувствовать себя полноценной романисткой. Я страдала от