Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

Но Лино жив, он мирно спит и вызывает в ее памяти маленького мальчика, каким когда-то был.

Он вернулся в свой дом.

Глава двадцать четвертая

Лино

Ребекка спала, прижавшись ко мне, я уткнулся лицом в ее волосы и наполнялся ее теплом и нежностью. Через несколько минут мне придется ее разбудить. Наш роман закончится ради того, чтобы ее роман, извлеченный из моего, увидел свет. Не волшебница ли она? Или ведьма? То, что она породила своими словами, наконец-то примирило меня с отцом и матерью. Эта женщина, спящая в моих объятиях, была той, чье появление в моей жизни напророчил Джорджо. Той, что должна была надеть маску, нарисованную мной и сделанную руками моего отца. Она ее надевала, но, думаю, вряд ли поняла, что эта маска – та самая, что она упоминает в главе, которую я прочитал поздно вечером. Теперь она всегда будет принадлежать ей. Ребекка была моим светом в ночи. И все равно она меня покинет. Я всегда это знал. С самого рождения нашей истории этому свету было суждено погаснуть естественным образом. Я буду ужасно страдать, продолжая свою жизнь без нее. Но безумие больше не поджидает меня: благодаря ей я стал сильнее. Я прочел финал моей истории, написанной ею, и это было невероятно сладостно. Ребекка дала мне возможность выплакаться. Уважая мою стыдливость, она только крепче обняла меня, не давая мне взорваться, и больше никак не реагировала. Она позволила мне пережить эти часы наедине с тем Лино, которого сама воссоздала.

Ее ладонь скользнула по моей груди и резко остановилась. Я услышал, что ее дыхание на мгновение прервалось. Она тоже вернулась в реальность. Она бесконечно медленно подняла ко мне лицо: с тех пор, как я ее знал, – совсем мало на самом деле, – я редко видел ее настолько грустной. Кстати, именно такой она была, когда мы с ней познакомились. Я погладил ее по щеке, она прижалась ею к моей ладони.

– Здравствуй, – шепнул я.

– Здравствуй…

Она тесно переплела свои ноги с моими, и мне показалось, что мы образуем единое целое.

– Хотела бы я вернуться назад, – сказала она, – и проснуться в день нашей встречи. В то утро мне было очень плохо, и я не знала, что через несколько часов моя жизнь изменится. Я бы дорого дала за то, чтобы вновь пережить тогдашнее чувство невесомости, от которого у меня с тех пор, как я тебя знаю, все еще сжимается горло.

– Может, это начало твоего нового романа? Мне бы хотелось прочесть книжку о нас двоих… Так я бы остался с тобой на страницах…

Слезы, выступившие у нее в глазах, не помешали ей улыбнуться и поцеловать меня. Мы вцепились друг в друга, словно спасающиеся с тонущего корабля, которые надеются остаться в живых. Сейчас было уже не время заниматься любовью, ночь подарила нам последний раз вместе с пониманием того, что это больше не повторится, но пока еще мы могли дышать друг другом, чтобы напитаться нашим запахом и сохранить его в памяти.

– Пойду соберусь, – еле слышно сказала она мне на ухо.

– Я подожду тебя во дворе.

Она встала с кровати, и пока она одевалась, я запоминал каждый ее жест: как она, словно большой ребенок, натягивает трусы, застегивает бюстгальтер, надевает джинсы и свитер. Меня потрясали ее чувственность и отсутствие застенчивости. Потом она внимательно оглядела спальню, прошла перед масками, надолго застыла перед ними, коснулась кончиками пальцев и улыбнулась, встретившись взглядом со своей. И неожиданно – я даже не успел среагировать – она исчезла. Примерно так могла бы повести себя встреченная вечером на карнавале незнакомка, которая растворяется в завитке дыма. Ребекка играла с тем, что мы с ней создали, и с тем, что я рассказал ей о Венеции.

Час спустя она закрывала багажник своей машины. Я знал, что она позаботилась о том, чтобы в конюшне не сохранилось следов ее пребывания. Мои ученики никогда не узнают, кто прожил в их комнате несколько дней. Я проворчал про себя, что мне будет трудно позволить им занять место Ребекки. Она бросила сумочку в машину и подошла ко мне. Я притянул ее к себе, она поднялась на цыпочки и уткнулась лицом мне в шею.

– Никогда не прекращай писать, Ребекка. Уважай себя и ни к чему себя не принуждай… У тебя золотая душа. Ты пока еще не до конца раскрыла то, что кроется в ее глубинах. Продолжай идти по следу. Это главные поиски твоей жизни.

– Обещаю. А ты…

– Я? Я мог бы разориться, десятилетиями посещая психоаналитиков, но у меня родилась гениальная идея познакомиться с психологом романисткой!

Она засмеялась. Я обнял ее еще крепче.

– Если серьезно… Ты меня спасла. Избавила от груза, который я таскал за собой. Разговаривая с тобой и, главное, читая тебя, я понял важную вещь: несмотря ни на что, меня любили…

– И тебя еще полюбят…

Я отверг ее пожелание, подняв глаза к небу, потом снова заговорил с ней:

– До сих пор я этого не осознавал. Благодаря тебе, я признал, что мой отец сделал все, что мог, а моя мать… Это моя мать, и другой я бы не хотел…

Она улыбнулась, и по ее щеке скатилась слеза. Я стер ее кончиком пальца.

– Пока ты не уехала, хочу задать тебе вопрос по последней главе.

– Слушаю.

– Почему ты не написала, что Альбан узнал из документов своей матери, кто мой отец? Констанс это тоже было известно.

– Я хотела подчеркнуть красоту твоей встречи с отцом и всей твоей истории. Я не хотела делать их значимыми фигурами, даже если они ранили тебя.

– На самом деле они предали меня. – Моя интонация была жесткой, резкой.

– Не дай, пожалуйста, злопамятности уничтожить тебя, – умоляюще сказала она. – Забудь о них.

Я снова обнял ее.

– Не беспокойся обо мне… С этим покончено, я же тебе сказал. Теперь у меня все будет хорошо.

Она еще сильнее вцепилась в меня, я стремился сосредоточиться на ней, повторить ей, что она должна верить в себя и двигаться вперед.

– Ты вернешься к детям, дашь им прочесть роман, и они будут отчаянно гордиться мамой. И я надеюсь, что… что твой муж тоже будет гордиться… хотя бы из уважения к тому, что вы вместе пережили и выстроили…

– Не говори мне о