Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Мэган все так же радостно встречает меня – ни единого упрека, ни одного взгляда, в котором можно было бы прочесть недовольство, хотя я прекрасно понимаю – оно уже созрело, забродило и, скорее всего, тихо изливается на страницы ее дневника, судя по тому, как часто она стала делать заметки. Разумеется, я не читал ее дневник. И не собираюсь. Мне, знаешь ли, не нужно читать, чтобы чувствовать вину. У меня для этого есть встроенный барометр.

Вопросов о будущем нет – ни одного. Она просто принимает мое вечернее появление, как принимает туман с моря. Он приходит и уходит сам по себе – без расписания, без гарантий. Я же исчезаю по расписанию – до рассвета, когда она еще спит, ссылаясь на работу, на важную миссию. Да, снова. Даже сам начинаю верить в этот миф.

Мы почти никуда не ходим вместе, ну разве что к морю. К моему валуну – свидетелю всех моих внутренних катастроф. Иногда – в тот самый ресторан-паб, где меню уже выучено наизусть, официанты здороваются по имени, а за соседними столиками начинают шептаться: «Опять эти двое». Но больше – некуда, не звать же ее к себе в башню.

Она ждет – не капризно, не требовательно, а с той тихой уверенностью, которая пугает больше, чем ультиматум. Ждет, что я что-то скажу, предложу, возьму на себя ответственность за наше будущее, как положено настоящему мужчине. И я вижу, как ее терпение трещит по швам – пока почти неслышно, как весенний лед под ногами – сначала легкий хруст, а потом… провал. Но я не могу, не то что не хочу – не могу давать обещания, избегаю даже туманных контуров того, что будет «потом». Потому что я не знаю, а точнее – знаю, что будет «потом». Ничего! И в этом, пожалуй, весь ужас.

Моя прежняя решимость, еще месяц назад казавшаяся гранитной, – оставить все как есть и отпустить ее в Лондон с легким сердцем, – тает с каждым днем, как мороженое, оставленное на подоконнике под прямым солнцем. Она уедет, а я? Что тогда я буду делать? Я снова окажусь в своей привычной выверенной пустоте – стерильной, холодной, комфортной. В этих бесконечных днях и ночах без вкуса, запаха и смысла.

Любовь, черт бы ее побрал, – отвратительное чувство. Искренне его ненавижу. Оно делает человека уязвимым, мягкотелым, раздражающе человечным. А ведь как хорошо все было до нее: четкий распорядок душевной бессмысленности, спокойствие, равномерность без лишней драмы. Но нет же, мне, видите ли, стало скучно, захотелось эмоций, новых ощущений, вторжения в личное пространство. И я с радостью вляпался, а теперь захлебываюсь в вязкой, тягучей эмоциональной жиже, из которой выбраться не могу, как бы ни старался. Это чувство – как заноза, вросшая в кожу. И самое противное – я стал сам себе противен.

Прошлой ночью Мэган подняла мой килт, небрежно брошенный на пол как знамя на поле проигранной битвы, и вдруг заметила килт-пин[4]. С гербом – тем самым, что висит в замке Касл Рэйвон на дверях, над камином и вообще везде, где только можно повесить семейный символ.

Она нахмурилась. Подняла глаза:

– Откуда у тебя это?

И вот тут я по-настоящему растерялся, физически ощутив страх разоблачения в сердце, в желудке, в горле. Пауза, леденящее мгновение, почти провал, но инстинкты, как всегда, не подвели.

– Мне понравился. Купил в сувенирной лавке. Интересный, правда?

Она на удивление удовлетворилась этим объяснением. И вот теперь, дневник, я сижу и думаю, как далеко все зашло. Когда ты врешь женщине, лежа в ее постели, о своем собственном гербе – это уже глубокое моральное падение. Я все чаще задаю себе один и тот же вопрос: сколько может длиться этот спектакль, этот жалкий водевиль из полуправды и самообмана? И когда меня – не артиста и не героя, а жалкого фокусника, забывшего, как исчезать, – постигнет фиаско?

Сегодня на закате я пошел к Иннес – как идут к врачу, когда уже не надеются, не ждут диагноза, а жаждут хоть какого-то приговора. Сел в ее кресло, обитое старым бархатом, впитавшим запах полыни, и вывалил все, что не давало дышать. Я не просил помощи, я хотел получить хотя бы иллюзию, хотя бы намек на то, что где-то есть решение, пусть даже зависящее от других, не от меня. Иннес, как всегда, выслушала в молчании. Потом сказала без театральности и загадочности, почти по-медицински:

– Мэган должна снять проклятие. А ты должен рассказать ей правду. Всю.

Вот так просто, словно речь идет не о тайне, которую я прятал больше века, не о проклятии, ставшем моим вторым телом.

– Одиннадцатого ноября этого года, – сказала она, – в Кольце Бродгара, месте силы, она должна будет задать вопрос, как это сделать, а затем получить ответ.

– Каким может быть ответ и в каком виде он будет дан? – спросил я.

– Не знаю. – Иннес покачала головой. – Даже мне туда не заглянуть. Тьма слишком старая, слишком глубокая. Но карта судьбы ясна: только Мэган способна это сделать. Она – твое спасение.

Вот только я не хочу спасаться, не хочу снимать проклятие! Оно – часть меня, оно – я! Моя свобода, крылья, тишина… Но если я не избавлюсь от него, как мы вообще сможем быть вместе? И самое главное, как, проклятый ад, сказать ей такую правду? Может, просто взять и выпалить за ужином: «Знаешь, любимая, у меня есть один небольшой нюанс, о котором я не упоминал раньше. Я был проклят более века назад с помощью цветка папоротника твоей прапрапрабабкой Маргарет. Да, я бессмертный. В общем, тот самый лорд Драммон, о котором тебе уже рассказывали Дункан и Уоррен как о мифе с привидениями в комплекте. Так вот, сюрприз – я не миф. Я – жив. Очень даже. А еще у меня есть крылья. Настоящие, черные». А дальше – по нарастающей: «Да, это я тот самый ворон, которого ты боишься. Это я следил за тобой и ударил Крейга по физиономии крылом. Не горжусь, но не отрицаю». И кульминация как в лучших трагикомедиях: «Ты можешь мне помочь снять проклятие. Все просто: всего-то немного крови в полночь у Кольца Бродгара, потом ты ложишься на алтарь и задаешь вопрос, а Космос отвечает. Вуаля! Я спасен!» Но тут я добавляю: «Однако есть одно “но”, которое я хотел бы обсудить. Дело в том, что я вовсе не хочу снимать проклятие». Тут она, возможно, сделает характерную паузу